Уединение

— ...и, поскольку нарушил тем самым заветы предков, в наказание себе избираю уединенную медитацию. — Глава клана соизволит указать срок своего отсутствия? — Нет.

***

Лань Цижэнь склоняется в подобающем поклоне. Он нарушает уединение старшего брата и главы клана — но он должен. Никому иному не позволено войти и говорить. Получив распоряжения, он медлит полвздоха. — Цижэнь может спросить? — Спрашивай. — Почему старший брат счел необходимым сохранить жизнь убийцы? — Она носит моего ребенка. — О. В тоне младшего брата разом понимание и осуждение. Ребенок — это важно. Но это значит, что двое возлегли вместе прежде, чем глава клана назвал ту женщину женой. — Ступай. — Цижэнь повинуется.

***

— Глава клана Лань, Небеса благословили вас сыном. — Вот как? Это хорошо. — Старший брат… не рад? — Отчего же. Рад. — Разве ты не хочешь хотя бы взглянуть? Я распоряжусь, чтобы его принесли сюда… — Не нужно. — Старший брат?.. — Уединение есть уединение, Цижэнь. Я здесь не ради удовольствия, а в наказание. Радости недозволительны. Тишина висит между братьями, густея с каждым вздохом. — Эта жен… супруга главы клана родила сына. Закон дозволяет толковать принцип «жизнь за жизнь» и таким образом. Разве этим не должно завершиться ее и твое наказание? — Этого недостаточно. Ступай, Цижэнь. — Повинуюсь… Дверь закрывается почти неслышно, и долго еще не звучат шаги по каменистой тропке: словно младший из братьев все не решается в самом деле уйти. Словно ждет, что старший передумает.

***

— Старший брат позволит задать вопрос? — Спроси. — Не говорил ли старший брат, что в уединении недозволительны радости? — Говорил. — Госпожа Лань носит ребенка. — Вот как. — Должен ли я обвинить ее в супружеской неверности, или… — Нет. — Старший брат! — Запрещено шуметь, Цижэнь. О каких радостях ты ведешь речь? Долг главы клана — породить сыновей; традиция требует, чтобы их было двое. — А если будет дочь? — Я исполню долг снова. — Старший брат сказал некогда, что ценность жизни его супруги в том, что она носит ребенка. Если это будет сын… — Она моя жена! Ее жизнь неприкосновенна. Именно это я и искупаю затвором, что непонятно тебе, наставник Лань?! — Вот как. Что же, глава ордена Лань намерен провести в затворе весь срок... жизни своей супруги? — Ты не справляешься с обязанностями? Должно ли мне нарушить обет из-за того, что тебе недостает сил или ума? Вздох немного похож на всхлип — или на сдавленное ругательство. — Цижэнь справляется. Цижэнь просит дозволения удалиться.

***

— Ты давно не навещал меня. — Непочтительный младший приносит извинения. Дела ордена занимают то время, которое он мог бы уделить визиту. Кроме того, А-Хуань болел. — Он поправился? — Разумеется. Цижэнь пришел известить главу клана о рождении второго наследника. — Это добрая весть. — Глава клана соблаговолит завершить уединение? Закон соблюден, традиция также. — Но не избыта вина, Цижэнь. — Старший брат, если говорить о вине — каждый день, проведенный здесь, продлевает защиту, простертую тобой над убийцей, и тем самым длит и твою вину. Остановись, есть и другие наказания! — Я выбрал это. — Но это бессмысленно! Ты умножаешь вред. Неужели нужно, чтобы и второй твой сын не понимал, почему ему нельзя называть меня отцом?! — Если тебя это ранит, женись сам. — Покорнейше благодарю! У меня нет на это времени, досточтимый глава ордена! — Цижэнь, ты… Впервые на памяти их обоих младший брат покидает старшего без разрешения и прощания, не дослушав. Торопливые шаги тревожат цветную гальку на тропе — звук неровный, как будто идущий то и дело спотыкается.

***

— Она умерла. — Как? — Захворала и скрывала это от всех, пока не ослабела совсем. Лекари ничего не смогли сделать. — Я услышал. Оставь меня, пожалуйста. В ответном молчании кроется зародыш крика. Но звучит только шорох закрываемой двери.

***

— Старший брат, уже минул срок траура по супруге. Больше ничто не удерживает тебя в уединении. — Цижэнь, послушай… — Да? — Ты хороший глава ордена. — Я не глава ордена. — Не перебивай. Ты справляешься лучше, чем я — чем я когда-либо мог. Ты воспитаешь наследников такими, какими они должны стать — а не каким стал я. Ты знаешь, что я здесь не тратил время впустую: новые мелодии, новые печати, я полезен ордену до некоторой степени, но… — Ты глава ордена! Этим ты должен быть полезен, а не тем, чем занимаются все наши старики, отошедшие от дел! И почему я должен растить мальчишек при живом отце?! Это противоестественно, старший брат! — Я — отшельник. Слишком много времени прошло. Если я попытаюсь сейчас управлять орденом, все полетит под откос. — Я помогу. — Незачем менять коней на переправе. — А дети?! — Не тот отец, кто зачал, а тот, кто воспитал. Теперь этого уже не переменить. Прости меня, Цижэнь. Я останусь здесь. Таково мое решение. Таково мое желание. Они стоят друг напротив друга: некогда похожие, как близнецы, а теперь различные, как день и ночь — и все же до сих пор слишком похожие. — Решение главы ордена не подлежит оспариванию. Слова падают в тишину, как камешки на дно сухого колодца. — Желание старшего брата священно. Голос у Лань Цижэня ровный и бесцветный, как свежевыпавший снег. — Но я не прощу тебя. За то, что сделали твои желания и решения со всеми нами. Не прощу. — Ц… Имя тонет в грохоте: впервые за все существование этого дома его дверь захлопнули с силой.

***

— Глава ордена очнулся… Лица, склоненные над ним, ему незнакомы. И он незнаком этим людям, судя по взглядам. Что же… Ах да. Вэни. Огонь. Клинки. Пылающая боль в подреберье. Перед глазами все плывет и прорастает радужными перьями, нет сил поднять руку. — Цижэнь? — кое-как выдыхает он, и его понимают, один из стоящих вокруг исчезает, чтобы спустя неизвестно сколько времени появиться снова. — Наставник — он… он… тушит библиотеку. Он сказал, что у него нет времени… — голос гонца странно вздрагивает, будто бы тот желает, но боится выразить осуждение, а может, и не уверен, есть ли что осуждать. — Сказал, что глава ордена знает, о чем речь. — Знаю. — Потолок медленно запрокидывается назад и вбок. — Он все… делает правильно. «Я не прощу тебя. Таково мое решение. Таково мое желание». Свои и чужие слова сливаются воедино. В дверном проеме маячит знакомая фигура в белом… братик, ты все-таки пришел? Так молодо выглядишь… совершенствование сохраняет юность… не простил? не прощай, я не заслужил прощения… делай что должен… спасай, что еще можно спасти... Свет гаснет в глазах под тревожные возгласы лекарей, звон склянок и шорох укладки с иглами, и до сознания уже не доходит мягкое: «Второй молодой господин, нельзя стоять на сломанной ноге, извольте лечь». Вот и окончилось его уединение.