Сновидения

– Мастер Дилюк, вижу, сегодня вы по уши в работе? – пропел дразнящим голосом рыцарь. – Да, – ответил бармен, разливая «Полуденную смерть» по бокалам. – Поэтому я предпочту, чтобы бездельники вроде вас, Сэр Кэйя, не отвлекали меня. – Ох, ну зачем же так грубо, дорогой братец. Все-таки не чужие люди… – Ошибаетесь, – глаза Дилюка метнули молнии. – И никакой Вы мне не брат. – Хозяин таверны подозвал официанток и те разнесли коктейли по столам. Вечер пятницы в «Доле ангелов» всегда проходил шумно и весело: рыцари громко хохотали и обсуждали работу, праздновали вступление новичков в орден, делились планами на выходные; искатели приключений рассказывали всем желающим о своих подвигах, монстрах и несметных сокровищах, скрывающихся в подземельях, а барды соревновались между собой: чья песня затмит сегодняшний вечер? «Бесполезное занятие, – думал Кэйя. – Лучше Венти певца нет, не было и вряд ли когда-нибудь будет. Жаль только, что тот падок на выпивку…». Как будто рыцари занимались чем-то важным, а не просиживали свое жалованье в барах Мондштадта; как будто искатели приключений находили что-то кроме ржавых гвоздей, заброшенных руин и кучи синяков; как будто барды могли спеть о том, что действительно тревожит сердца людей, а не о том, как весела и прекрасна жизнь в городе свободы. Нет никакой свободы, это выдумка, чтобы привлечь алкоголиков и любителей прожигать жизнь; здесь все и каждый заложники чего-то: семьи, работы, долга, прошлого. Кэйя с грустной улыбкой поглядел на свою собутыльницу: подумать только, монашка, а позволяет себе пить и курить. И куда только смотрит церковь Барбатоса. Розарию, впрочем, мало волновало, что о ней подумают другие люди: так даже лучше. Ее образ жизни отпугивает моралистов и брезгливых людей, а для тех, кто захочет пообщаться с сестрой на сокровенные и не самые приличные темы, такие вещи не станут преградой. – Что, снова тебя отвергли? – ухмыльнулась Розария. – Нечего с ним разговаривать, пока он за барной стойкой. Больно уж нервный. – Я вижу, – произнес Кэйя. – Меня его поведение никогда не останавливало и сейчас не остановит. – Рыцарь отпил из своего бокала. «Полуденная смерть» сначала неприятно обожгла горло, но следом в груди и животе растеклось тепло, от которого сразу стало легче дышать. – Я дождусь, пока все уйдут, – продолжил Кэйя как ни в чем не бывало, – выловлю его и заставлю говорить… Ну не смотри так на меня! Розария прищурила глаза и скривила лицо, будто проглотила кислую дольку лимона. – Чтобы он опять вышвырнул тебя за дверь, а ты еще неделю мучил меня своими россказнями о жестокой судьбе и злобном братце? – Брось, не так уж и часто я говорю о Дилюке, – Кэйя демонстративно нахмурился, но сразу за тем приторно улыбнулся и игриво сощурил глаза. – Если тебя это так смущает, мы можем поговорить о твоей работе в церкви… Или даже оставить эту таверну и пройти куда-нибудь в более укромное место? – Сэр Кэйя, свои льстивые и похабные речи оставьте для легкомысленных девиц. Мне они ни к чему. – Розария отвела взгляд и посмотрела на барда, который вот уже несколько минут в шуме голосов безрезультатно пытался настроить гитару. – А лучше помолчите и дайте мне насладиться вином. Кэйя ухмыльнулся. «Какая жалость – думал он. – Всем так нравится меня затыкать…». Вечерние гуляния незаметно переросли в ночные, но уже к полуночи горожане и рыцари стали расходиться по домам, а барды все как один исчезли, чтобы хозяин таверны, не дай Барбатос, не заставил их платить за выпивку. Люди возвращаются домой к семьям; их встречают там, ругают, за то, что те вернулись пьяными, но все равно обнимают и укладывают спать. Их жизнь не вращается по кругу: работа-дом-работа-дом. У них есть цели, мечты и стремления, а дни наполнены эмоциями и дорогими людьми. Они могут поглядеть в будущее без опаски. Немыслимая роскошь для тех, кто застрял в собственном прошлом, будучи неспособным отпустить его. Оно давит на грудь и отзывается в ночных кошмарах. Оно всегда рядом и смотрит на тебя из зеркала, стоит только снять повязку с лица… Оно пробирается через презрительный взгляд красных глаз и с осуждением разглядывает тебя: «До чего докатился? Ничтожество…». Нужно оставить такие мысли на время. Самобичевание подождет до более подходящей обстановки. – Нам нужно поговорить. – Произнес Кэйя, когда последний пьянчуга заплетающейся походкой вышел на улицу. В голосе капитана кавалерии более не звучало веселой усмешки; беззаботная атмосфера, царившая в таверне весь вечер, испарилась. Однако речь, заготовленную рыцарем, жестко оборвали: – Нам не о чем говорить, – ровным тоном, не терпящим возражения, ответил Дилюк. Он как раз закончил считать выручку и начал собирать пустые стаканы. – Таверна закрывается, пожалуйста, покиньте помещение. – Долго еще ты собираешься меня избегать? – Кэйя набрался смелости и посмотрел прямо в алые глаза. – Не хочешь говорить сейчас – хорошо! Назначь день, место… – Сэр Кэйя, какая часть фразы «таверна закрывается» Вам непонятна? – температура в помещении поднялась на несколько градусов, а отточенные и выверенные движения бармена стали резкими и обрывистыми. Бокалы на полке негромко стукнулись друг о друга. – Или мне стоит применить грубую силу? Кэйя тяжело вздохнул. Он и не надеялся, что сможет с первой попытки добиться хоть какой-то эмоции, кроме гнева. Конечно, и это уже было прогрессом: каждый день видеть безразличие в глазах, которые раньше светились счастьем, тяжело. Осознавать, что во многом из-за тебя твой самый близкий человек на свете больше не улыбается, еще хуже. Ему оставалось только призвать всю свою ледяную выдержку и продолжить наступление с другой стороны: – Дилюк, пожалуйста, выслушай меня хоть раз… – А того раза было недостаточно? – теперь в таверне стало по-настоящему жарко. У Кэйи закружилась голова, но он все равно продолжил смотреть в наполненные гневом глаза. – Я более не намерен слушать лжеца и предателя, у которого еще и хватает наглости возвращаться сюда каждую неделю и разговаривать со мной! – Дилюк закрыл глаза, чтобы перевести дух и успокоиться. Он не хотел конфликтовать и тем более начинать драку, однако часто эмоции брали над ним верх. – Я не хочу разговаривать ни сейчас, ни потом, ни когда-либо вообще. Вы не заслуживаете доверия или хотя бы капли того уважения, которое вам дает Мондштадт и его жители. Уходите. – Если бы здесь был отец, – ледяным голосом продолжил Кэйя. – Он бы выслушал и понял… Капитан не успел закончить фразу, как его резко схватили за края рубашки и притянули через барную стойку. Воздуха, даже горячего, стало катастрофически не хватать, и Кэйя почувствовал, что начал задыхаться. Сердце отбивало бешеные ритмы, глаз пронзила жгучая боль, а липкий страх окутал помещение. Кэйя уперся руками о край барной стойки в попытке оттолкнуться и увеличить расстояние между ним и источником ужасного жара, заполняющего пространство. Ладони, как и все тело, моментально вспотели. В голове внезапно ярко вспыхнули воспоминания четырехлетней давности, которые капитан успешно, как он сам думал, подавлял все это время алкоголем. Он не успел разглядеть их, как… – Не смей…– произнес Дилюк не своим голосом. – Не смей упоминать отца! Не смей говорить о том, что бы он сделал! – Запахло горелой кожей. – Его здесь нет. В том числе и из-за тебя. – Руки Дилюка дрожали, в его голосе был слышен праведный гнев. Кэйя едва успевал дышать, голова закружилась еще сильнее, и рыцарь почувствовал, как реальность медленно ускользает от него. Он мог бежать от прошлого, скрываясь за образом беззаботного капитана, но каждый раз ему приходилось вновь и вновь смотреть на себя в зеркало и видеть шрамы от ожогов, которые уже никогда не заживут. Особенно сильно они выделялись на правом плече, иногда начинали ныть и гореть огнем, напоминая о последствиях неразумных поступков. Даже крио Глаз Бога не был способен остудить покалеченную кожу. «Нужно перевести дыхание – сквозь застилающую сознание пелену боли подумал Кэйя. – Дышать, дышать, дышать…». Температура в таверне начала падать. – Ты никогда не поймешь того, что я испытал. Угли догорели и на месте костра остался пепел. Дилюк наконец опустил руки и Кэйя, вырвавшись на свободу, чуть не упал назад, но вовремя облокотился о стоящий рядом стул. Глаз неприятно саднило, на шее горели новые ожоги, а рубашка была прожжена до дыр, однако, капитана это мало волновало. Он поднял свои глаза на человека, которого все еще считал другом. В них на несколько секунд отразились те чувства, которые Кэйя предпочитал глубоко зарывать в душе. В этот момент невидимая нить, связывающая двух братьев, натянулась до предела. Дилюк отвернулся, не желая сталкиваться взглядом, и холодно произнес: – Уходи. Треск. К копившимся невысказанным чувствам прибавились новые, тяжестью легли на плечи. «Удивительно, – думал Кэйя. – Обычно люди в таких историях плачут, а я опять не могу выдавить из себя ни слезинки». Голова перестала болеть, и сердце вернулось в прежний ритм. Стало невероятно спокойно. Невероятно пусто. Он, накинув на плечи боа, поправил воротник рубашки, натянул на лицо излюбленную улыбку и чересчур приторно произнес: – Конечно, Мастер Дилюк. Спокойной вам ночи. Кэйя вышел из бара, негромко хлопнув дверью, и оставил за ее порогом лживую маску притворства. Он быстрым шагом направился вверх по улице, подальше от таверны. Половина первого ночи, пора возвращаться домой. Хоть там никто и не ждет.

***

Дилюк взял в руки бутылку, но не успел откупорить, как тут же уронил на пол, благо крепкое стекло не разбилось. Дрожащими руками бармен поднял ее и осторожно, стараясь не пролить ни капли, налил себе в стакан виноградный сок. Обладателям пиро Глаза Бога сложнее контролировать эмоции, чем другим людям. Неудивительно, что уставший за целый день работы Дилюк сорвался на самую удобную мишень: нахального и чересчур наглого капитана кавалерии. Напряжение постепенно спало. Бармен уселся за одним из столиков таверны и откинул назад голову, прикрывая уставшие веки. С успокоением и долгожданным отдыхом пришло осознание: на этот раз он перегнул палку. Кэйя регулярно навещал Дилюка и пытался завести разговор о прошлом, однако его собеседник упрямо игнорировал все намеки. Здесь были свои причины, которые он если и видел, то упорно отрицал: гордость, обида и страх, что снова услышит болезненные слова, которые отпечатаются на сердце и тисками сдавят его. Дилюк не испытывал ненависти к источнику своих противоречивых чувств, но четыре года назад провел четкую границу, разделяющую жизнь на до и после. Кэйя, которого он знал, остался в «до». Границу нельзя было стереть одним разговором по душам, пропитанным алкоголем и глупыми насмешками. Дилюк не понимал, как долго могли бы тянуться дни в попытках забыть, простить или понять. Для него они стали рутиной, от которой он сбегал, с головой окунаясь в работу и защиту Мондштадта. Послышался тяжелый вздох. Пробка воткнулась в бутылку. В следующий приход наглого рыцаря он постарается быть более сдержанным.

***

Где-то в переулке меж домов стоял Кэйя, прислонившись спиной к холодной стене, и пытался восстановить сбившееся дыхание. Рядом были только закрытые магазины, урны и крысы, роющиеся в помоях. Даже коты предпочли спрятаться этой ночью подальше от людских глаз. С неба упали первые капли дождя. Кэйя дышал рвано, хрипло, а холодный воздух неприятно саднил горло. Ему казалось, что он не склонен к паническим атакам, однако сейчас именно она настигла его. Капитан провел рукой по щеке и почувствовал на губах улыбку. «Правильно… Улыбаться нужно всегда, даже когда никто не видит.» Он хихикнул. Сначала один раз, затем второй, третий... Тошнота заполнила собой все чувства, вмиг улица закружилась в темных пятнах. Желтый свет фонаря стал болезненно зеленым, на руках отразились следы чего-то красного. Хоровод цветов окружил его воспаленный ум, оставалось только поддаться ему. Смех, смех, смех…Когда даже разозлиться нормально не можешь, что еще остается? На что он столько лет надеялся, чего добивался? Что примут? Поймут? Раскроешь в очередной раз душу, а тебе опять плюнут в лицо и выкинут за порог. Ничтожество… Хватит жалеть себя. Можно ходить и улыбаться, делать вид, будто ты такой же человек, как и все. Но страшно признаться, что кроме глупых заученных ухмылок в тебе больше ничего не осталось. И сколько бы не играл, не изображал легкомыслие и беспечность, не сможешь почувствовать себя счастливым. Такова участь предателя и лжеца. Давно пора понять, что вместе с ложью из твоих уст утекаешь настоящий «ты». Кэйя заткнул рот ладонью. Потребовалось несколько минут, чтобы окончательно успокоиться и привести сбившиеся дыхание в норму. Дождь усилился, а рыцарь вовсе не хотел простыть. Он по привычке притянул боа плотнее к плечу, пусть обожженная кожа давно не чувствовала холода. Кэйя вышел из переулка и направился в сторону дома. Того места, которое привык называть «домом». – Интересно, – произнес капитан себе под нос. – Когда же я наконец проснусь и осознаю, что все это лишь затянувшийся кошмар? Ответом ему стала тишина городских улиц.

***

Дождь прекратился. В воздухе запахло влажной травой и, как ни странно, сесилией. Город заливал лунный свет. В лужах отразилась фигура барда, который одним взмахом руки создал ветряной поток и, расправив планер, взлетел. Венти опустился на крышу штаба Ордо Фавониус и, устроившись на башне, оглядел спящий город. Он начал наигрывать звонкую и чистую мелодию, в которой послышались отголоски легенд, окружавших Мондштадт с незапамятных времен, когда город жил под гнетом тиранов, а историю писали великие герои, вроде Венессы. Тогда рыцари с гордостью носили свои имена и сражались во имя свободы, чести и славы. Здесь и сейчас город спит спокойно, потому что много лет назад реки окрасились кровью, а матери и жены пролили горькие слезы по ушедшим на войну мужьям и сыновьям. Но то дела прошлого, а мы должны думать о будущем. Сейчас барда занимали два метавшихся сердца, которым суждено идти одной дорогой, но которые не хотят услышать друг друга. Внезапно порыв ветра усилился, подхватив листья деревьев. Венти поднялся во весь рост и улыбнулся: – Возрадуйся! Сегодня Мондштадт благосклонен к тебе, о Дитя безбожного королевства! Любой человек заслуживает счастья. Я поделюсь с тобой свободой и дам тебе то, что ты больше всего желаешь, – Барбатос провел по струнам рукой. – Взамен тебе придется сделать тяжелый выбор, и здесь не будет правильного ответа. Да хранят тебя ветра Мондштадта, мой друг!