Искажение

      Поначалу Освальд так и валялся у края холма, будучи не в силах как-либо пошевелиться и вернуть волю над своим мерцающим сознанием.       Всё случившееся бешеной кровавой пляской вновь и вновь проносилось перед глазами художника. Грань между настоящим моментом и тем, что произошло минутами ранее, быстрыми и невыносимо длительными, стёрлась.             В чувства его смогли привести лишь какие-то трепыхания поблизости.       — Ос-с-свальд! Ты здесь? Ты с-с-слышишь меня? — вопрошал змей, тыкаясь мордой в перстень.       — Слышу… — отсутствующим голосом ответил художник. — Что случилось? — вопрос ощущался одновременно сложным и совершенно бессмысленным.       — Кажетс-ся, Карину... проглотили! Акула проломила ваш щит!       — Да, это вправду случилось... У нас ведь не было шансов остановить это гигантское и мощное чудовище? Чёрт возьми, эта тварь вынырнула прямо из-под земли… — Освальд содрогнулся, а вместе с ним и перстень, внутри которого он находился. — Этот мир не перестаёт удивлять.       — Пугать, а не удивлять! В любом с-с-случае, мы должны что-нибудь придумать!       — Да, в этом ты прав, — сказал Освальд, и его пурпурная форма вышла наружу. — Мы должны вернуть её любой ценой.       Взгляд художника устремился вперёд. Недалеко от края оврага стояла крошечная покосившаяся хижина, вся крыша и стены которой увязли в зелёном мхе и где-то даже оплодотворились грибами. При жизни Освальду никогда не приходилось видеть столь небольших, скромных и хрупких строений. Во всяком случае, наяву точно. В сравнении с размерами усадьбы, в которой жил Освальд, это место больше походило на маленькую комнату, а не целое сооружение.       Для людей, живущих в изобилии и никогда ни в чём не нуждающихся, сложно было бы вообразить добровольное продолжительное и обитание одного человеческого существа в такой постройке. Когда как в действительности в подобных карликовых лачугах могла кучковаться целая семья бедных людей.       Жизнь воистину всегда была, есть и будет несправедлива. А некоторые люди так и не осознают, какой кошмар пройдёт мимо них или какая благодать им никогда не достанется.       Змей с озадаченным видом приподнял головой перстень. Освальд попробовал переместиться вперёд, не забираясь в него обратно. Чем больше воспоминаний он и Карина возвращали себе, тем легче ему становилось взаимодействовать с материальными предметами этого мира.       Нынешняя форма художника не была полностью призрачной, иногда она словно приобретала некую свою плоть. Но этой плоти ещё требовалось раз в пять больше усилий, чем обычной живой, чтобы на что-то физически повлиять.       Змею очевидно становилось тяжело продолжать удерживать на маленькой голове металлический перстень, и Освальд попробовал подцепить его. Вышло то далеко не с первой попытки, но проклятую вещь удалось повесить на пальцы. Вздохнув со звуком тяжёлого металлического звона, пурпурный дух побрёл вперёд.       Когда Освальд на черепашьей скорости таки сумел приблизиться к покосившейся деревянной двери, еле державшейся на месте, змеиный спутник обернулся к нему и вновь заговорил.       — Этот дух… он действительно поможет нам? Помнится, С-Сильвия говорила всякое странное о нём… Это было до того, как мы пришли в твой дом.       — Правда? — мрачно произнёс Освальд. — О чём же именно она говорила?       — Кажется, она назвала его, точнее её, предсказательницей. И сказала, что-то вроде того, что та будет рада повидаться, но присоединяться к нашим поискам не захочет.       — О, ну это же… совершенно неважно! Мало ли чего могла наговорить эта смутная женщина! Не стоит слишком серьёзно воспринимать всё, что слетает с её губ! Кроме того, она попросту могла неправильно понять то, что поступало ей от этого духа. Не Сильвии считать себя знатоком человеческих душ!       — Ну хорошо… Как скажешь, — с деланным согласием ответил змей. — Но есть ли у нас какой-нибудь план на случай, если сей дух окажется несговорчивым?       — Беда с Кариной касается нас всех, — со смятением на лице проговорил Освальд. — Эта так называемая провидица должна это понимать. Хоть какую-то помощь она должна нам оказать.       Змей что-то попробовал возразить, но Освальд, игнорируя продолжение разговора, изо всех сил попытался толкнуть дверь. Поначалу хлипкая преграда лишь насмешливо скрипнула, почти не двинувшись с места. Но четвёртая попытка всё-таки смогла откинуть её назад.       Так им открылся вход в ещё одну нишу этого тёмного ада. Освальд медленно перелетел порог, качнув свисающие лианы. Стоило художнику немного осмотреться, как он заметил что-то у задней стены. Мутный свет, пришедший из-за вершин холма, охватил белую лохматую фигуру.       Она не двигалась. Но её голова явно была направлена в сторону двери, прямо на Освальда. Художник замер, шокированный столь скорым столкновением. Ледяной ужас парализовал всё его существо.       Увидев, на что именно смотрел его спутник, змей остановился прямо на пороге. Раздался странный растянутый звук, похожий на мычащее пение. Если бы в каждом окружающем предмете текла кровь, то она везде похолодела бы от подобного.       Художник вдруг подумал, что это отдалённо напоминало колыбельную. Но ту, что пели ребёнку, который с большой вероятностью должен был скоро умереть… До них донеслись вырванные из тьмы слова.       «Спи моя Светлана,       Спи, как я спала...»       Освальд нервно и приглушённо вздохнул, и его звук вышел чуть громче писка мыши, которую решили раздавить ботинком. Нельзя продолжать так стоять! Он должен хоть что-нибудь сделать!       Прикрывая глаза, чтобы спасти себя от вида, который могло не выдержать его мёртвое, но по-прежнему чувствительное сердце, Освальд напряг все силы и выпустил из себя яростную пурпурную стрелу света.       Пение сменилось озлобленным шипением.       — Г-где она?! Н-не смей что-либо с ней делать! За всё, что ты натворила тебе воздастся сполна! — испуганным криком вышли из него слова.       Чудовище затряслось в хаотичном вое.       «Ты скоро найдёшь её»       — Оставь её в покое! Оставь нас всех в покое!       Новый выплеск у белой дамы чего-то, пытавшегося походить на хохот, сотряс всю хижину. Лианы, распластавшиеся по всем поверхностям вокруг неё, взволнованно подскочили и ещё сильнее спутались между собой.       Освальд увидел приблизившиеся к нему изувеченные до крови белоснежные ступни. Они остановились на расстоянии вытянутой руки от того сгустка, что мог быть его ногами. Изуродованные до нечеловеческого облика ступни могли бы принадлежать рабу, которого постоянно истязали ударами бича. Весьма иронично, что здесь и сейчас они были частью того, кто считал себя хозяином этого места.       — Чего ты хочешь?! — со злостью и дрожью в голосе проговорил Освальд. В данный момент ему безумно хотелось подержаться за какой-то бездушный физический предмет, попробовать слиться с ним, закрыться им от всего. Что-то ухватилось за Освальда изнутри, так, что он почувствовал резкую боль и тошноту. Белое чудовище погрузило в него одну из своих когтистых кистей и с извращённым любопытством рылось в его эфемерном теле.       Освальд словно стал живым (или относительно таковым) образцом, онемевшие органы которого бесцеремонно препарировали для каких-то извращённых экспериментов.       — Прекрати! Перестань мучить его! — закричал тонкий голосок змея. Освальд почти невидящим взглядом коснулся тельца очаровательной рептилии, и увидел, что питомец Карины вцепился зубами в ногу белого чудовища.       Она замерла, то ли от боли, то ли от удивления. Освальд пришёл в чувства, и к нему вернулись какие-то силы для борьбы. Он вырвался из оков её ледяных, способных только на разрушение рук.       В душе его клокотали ярость, ужас и отчаянный порыв к действиям. Освальд приподнял глаза и резким убийственным движением сдавил шею белой ведьмы. Все чувства, которые ещё оставались с ним, вся воля, которая понемногу иссыхала из парящего облака его призрачного тела, направились в конечности рук, даря им ощущение плоти.       Чудовище прогнулось назад, издав хриплые стоны. Когти её неистово налетели на Освальда, намереваясь разорвать всё, что встретят. Лучшим щитом для художника осталась его мимолётная решительность. Он сомкнул руки плотнее вокруг её шеи и двинулся всем существом направо, заставляя захваченную часть тела последовать за ним. Порыв Освальда произвёл громкий хруст. Белая, словно лишённая всей крови шея перекосилась, и так и осталась в том положении.       Чудовище повисло перед ним в неестественном положении.       Это конец?       Перстень вдруг заскользил на пальцах и чуть не скатился вниз. В ответ на его мысли, как удар отбойного молотка прогремел чужой голос.       Глупец       Руки белой дамы ухватились за её шею и несколькими неуклюжими и нервозными движениями вернули в прежнее состояние. Затем белое тело спокойно отступило куда-то, укутавшись в непоколебимую темноту дома.       Осмелившись последовать взглядом в её направлении, Освальд смог разобрать лишь то, что белёсая косматая фигура утонула где-то в стене. Та сторона источала блеклый серебристый блеск, и Освальд понял, что там стояло опутанное лианами напольное зеркало. Будь он столь же смелым и уверенным, каким пытался казаться большую часть жизни, то немедля бросился бы за мерзкой ведьмой. Возможно, сумел бы догнать её и… осознать в полной мере бессмысленность свой затеи.       Хотелось Освальду того или нет, но помощь придётся просить.       — Ос-с-свальд, ты там в порядке?       — В полном. Живее всех живых.       — Это было вес-сьма убедительно, — не без доли насмешливости проговорил змей.       — Боги, иди ты к чёрту, рептилия, — добродушно усмехнувшись, произнёс Освальд. — Спасибо, конечно, за беспокойство, но давай не будем тратить время на обмен остротами... и чем-либо ещё. Лучше займёмся делом.       Взгляд художника бросился осматривать всё, что было вокруг них. Все внутренности хижины рассекали чёрные трещины, которые словно продолжали зловещий и спутанный узор лиан. Но потом Освальд с удивлением понял, что ошибся и смотрел на самом деле на какие-то искривлённые начертания рун и стрел. Это как-то намекало на характер нынешнего «владельца», «сердца» и «жертвы» этого дома? Перед Освальдом скоро появится несостоявшаяся язычница и чудотворница? Если оно так, то этой личности будет о чём потолковать с Серласом и Корделией.       Освальд интуитивно последовал за знаками, похожими на стрелы. Местами они образовывали совершенно бессмысленную траекторию, натыкаясь друг на друга. Но в конце-концов довели художника до какого-то безликого обросшего мхом предмета. Сорвав с него зелёные путы, Освальд раскрыл странный деревянный постамент. Среди его резьбы можно было разглядеть отдельные слова, но большинство из них из-за трещин, грязи и разбухания древесины невозможно было прочитать. В одной из глубоких трещин тлело голубоватое свечение.       Недоверчиво сощурясь, Освальд протянул к нему руку. Пальцы не смогли пролезть в трещину, потому её пришлось расковыривать. То, что лежало в её пределах оказалось более мягким и хрупким на ощупь, чем художник ожидал. Его глазам предстали обрывки не рукописей или иллюстраций, а лепестков роз, испускающих голубоватый свет. Что с ними можно было сделать? На этих останках цветов невозможно было что-либо написать или нарисовать. Да что там, на них и пару кривых линий вряд ли бы получилось начертить. Хоть что-то возможно было с ними сделать? Разве что…       С пустующими мыслями Освальд поднёс лепестки к носу и попробовал вдохнуть запах. Способности к обонянию нынче у него также были нестабильны, а вера в свои когда-то знакомые инстинкты и спонтанные догадки слабела с каждым часом. И тем не менее одно было ясно наверняка: ключ к секретам этого мира мог скрываться в самых странных порывах, которые лишь нужно было себе позволить.       И на сей раз Освальд почувствовал запах того, с чем соприкоснулся. Это был не запах растения. Через ноздри в самое нутро художника вошёл запах печали, одиночества, страха, разочарования и потерь. И мечты, неосуществимой, но оттого не менее желанной и прекрасной. Запах был горек и приятен по-своему.       Освальд вдохнул его ещё раз и что-то пробудилось в нём. То, что хотело о себе поведать, но могло это сделать только глазами и устами художника. И он медленно принялся рассказывать о том, пытаясь понять чужую правду, развернувшуюся внутри него.