Искажение

      Удивительно порой то, как люди, которые принимали наименьшее участие в твоей жизни, могут оказать на неё значительное воздействие.       Это случилось, когда я однажды возвращалась домой из школы. Как и всегда я нервничала, потому что не знала в каком настроении встретит меня мать. От него могло зависеть слишком много... «мелочей». «Мелочей», которые были для меня слишком важны. В тот день я особенно переживала, уходя из школы, поскольку получила тройку за контрольную по биологии. В лучшем случае мать просто должна была назвать меня безответственной идиоткой и сказать, что нужно усердней учиться. А в худшем… вариантов наказания было великое множество. Хотя ни один из них не подразумевал физической расправы, устрашали они меня невыносимо. Домашний арест, запрет на общение с Ксюшей, лишение еды, простое, но такое агрессивное игнорирование…их было слишком много.       Но у самого дома меня ждала неожиданная картина: рядом с подъездом разорванным кругом столпилось множество людей, эмоционально выкрикивающих что-то. Некоторые из них растерянно пытались кого-то позвать, другие — кому-то позвонить. Кто-то плакал и отворачивался от увиденного. Я знала некоторых из них. Они были нашими соседями по дому, которых я часто встречала, но о которых практически ничего не знала или не помнила. Даже их имени. Хотя при пересечении с ними я всегда надевала вымученно-вежливую улыбку и неуверенно выкрикивала приветствия.       Удивлённая и взбудораженная, я приблизилась к собравшимся и не заметила, как из центра толпы ко мне вышла мама. Она схватила меня за руку и твёрдо произнесла:       — Иди домой. Тебе не нужно это видеть. Глаза мои, однако, успели выловить что-то сквозь ограду чужих ног и спин. Растекающуюся по асфальту лужу крови и клочок тёмного месива, из которого она вытекала… Душа и глаза задрожали от странного запретного удовольствия вместе с некоторым шоком. Постепенно до меня доходило, что закрытая от меня кровоточащая куча была мёртвым человеком.       — Ты что не слышишь? Я сказала иди домой. — ожесточившимся тоном сказала мать.       Кажется, тогда я была особенно зла и разочарована на очередной её приказ и запрет. И словно, как никогда раньше, была готова ослушаться. Но я не сделала этого. Не знаю почему. Я покорно кивнула и без лишних слов направилась ко входу. В квартире меня встретила гробовая тишина. Отец работал сторожем с графиком сутки через трое, и в тот день у него точно не было смены.       Очень часто я находила его бесконечно уставшим и с отсутствующим видом. Словно этот человек в любое время и в любом месте, когда пытался изображать бодрствование, на самом деле жаждал одного и того же: заснуть и не присутствовать в том месте, в котором он был.       Тогда я не обнаружила его в квартире ни спящим, ни разбуженным. Я почти сразу начала смутно догадываться о случившемся. Приход матери и её первые слова, брошенные с порога, окончательно развеяли туман вокруг моих догадок.       — Твой отец сегодня по глупейшей неосторожности упал с балкона и разбился насмерть. И всё же врезавшаяся в меня новость на секунду заставила потерять дыхание. Я опустила голову и что-то попыталась сказать:       — Как жаль…       Я не знала, что должна была чувствовать. Мы прожили с отцом бок о бок четырнадцать лет. Всю жизнь он был рядом со мной, но всегда воспринимался таким далёким. Таким посторонним. Более посторонним, чем гардеробщица в школе.       Мать покачала головой. Её лицо было абсолютно сухим. В глазах не проглядывалось ни намёка на горе.       — Нет, не стоит. Он всегда слишком небрежно относился к своей жизни. Похоже, он пришёл к тому, к чему и должен был прийти. Бог судья моему непутёвому мужу.       И тогда я почему-то подумала, что для матери отец тоже был чужим человеком. Которого она зачем-то пыталась вплести в свою жизнь. С которым какой-то злою судьбою ей уготовано было сойтись в браке.       Она прошествовала в зал, где села на диван и уставилась куда-то в угол комнаты. Я машинально последовала за ней и, стоя, наблюдала за её замершим телом и пустующим взглядом.       — Как… как вы познакомились с ним? — спросила я, искренне заинтересованная в причудливых обстоятельствах сближения столь несовместимых людей.       Мать поначалу промолчала и какое-то время просто изучала меня поблекшими глазами, словно пыталась понять скрытый мотив моего вопроса. Но потом она устало вздохнула и почти мечтательно прикрыла глаза, погружаясь в прошлое.       — Мы были одноклассниками, — нерасторопно заговорила она. — Кажется, он довольно долгое время был влюблён в меня, но никак не мог решиться сделать первый шаг. Да что там, он порой и не мог даже пикнуть мне какое-то приветствие, когда мы встречались в коридорах. Твой отец всегда был дико застенчив. Над ним, естественно, многие посмеивались из-за этого.       Однажды он, набравшись смелости, таки подошёл ко мне после уроков и попросил разрешить ему проводить меня до дома и понести мой портфель. Выглядел он весьма неуверенно и, откровенно, жалко. Но я зачем-то согласилась. А потом и в следующий раз. Так мы и стали чаще общаться, пока он потихоньку решался и на другие вещи со мной… Смешно. Из всех претендентов на своё сердце я выбрала не просто не лучшего, а, наверное, самого никчёмного.       Все вокруг говорили, что мы не пара, что он меня попросту не достоин. Думаю, они были правы. Я и тогда осознавала это. И всё же не пресекла его неумелые ухаживания. И не отказалась выйти за него замуж. Этот мужчина и стал твоим отцом.       Я чуть не усмехнулась с её последней фразы. Когда-то очень давно у меня был период сомнений в том, являются ли мои родители кровными мне. Но это уже давно осталось позади. Да и если бы внезапно выяснилось, что не они моя настоящая родня, это мало бы что изменило… Кто я такая, чтобы сметь отправляться на поиски кого-то из моей якобы родни, надеяться на воссоединение, любовь и принятие? Невозможно...       — Но он же б-был счастлив, когда вы стали парой? — спросила я, пробуя представить себе во всех красках молодого и жизнерадостного папу.       — Да… Это хорошо на него повлияло. Он старался вырасти во многих отношениях. Заслужить меня. Но так было только поначалу.       — П-Почему? Ч-что случилось потом?       — Ничего. Ничего, оправдывающего его дальнейшие действия. Твой отец просто перестал стараться. Во всём. Началось всё с более халатного отношению к учёбе в университете и домашним обязанностям. А кончилось тем, что он окончательно запустил себя: ушёл из вуза, начал выпивать и перестал посещать каких-либо врачей. Попросту говоря, принялся заниматься саморазрушением. И винил во всём меня. Говорил, что я ужасно чёрствая женщина, от которой он не получает ни капли тепла и ласки. Что всё, что я делаю, это бесконечно упрекаю его и пытаюсь переделать. Я действительно часто его критиковала, но как он не мог понимать, что тем самым я поощряла его развитие? Частая похвала может вызвать самодовольство. А для таких, как твой отец, это вредно.       — З-значит, с тех пор папа и был несчастлив? — промямлила я, усиленно пытаясь понять, чего до меня хотели донести этой историей. Вроде смысл лежал где-то на поверхности, но всё-таки ускользал от меня. Мать пыталась научить меня всему, сделать лучше, как и отца когда-то? Значило ли это по итогу, что она давно во мне разочаровалась или наоборот, несмотря на всё, продолжала видеть некий потенциал?       В четырнадцать лет я была не слишком хороша в распознавании намёков, которыми мама со мной нередко общалась. Впрочем, и в дальнейшие годы у меня с этим было плохо, что не способствовало улучшению наших отношений.       — Несчастлив?! — мать презрительно вскрикнула, выплюнув на меня это слово. — Всё самое необходимое, что нужно человеку для счастья, у твоего отца было. Но он не ценил это. Всю жизнь он прожил невеждой, и им же умер.       Я испугалась не давшего мне что-либо ответить звонка в дверь.       — Наверное, это тело принесли, — бесстрастно произнесла мать. — Сходи открой дверь. Хотя… нет, лучше я это сделаю. А пока сиди здесь и не высовывайся.       Не знаю почему, но в этот момент я посмотрела в сторону балкона. Дверь в него была всё ещё открыта. Из-за раскрытого проёма я могла разглядеть грязные серые тапки, осиротело валявшиеся у перил.       Внезапная мысль стукнулась о стенки сознания. Она почему-то сказала, что нехорошо вот так оставлять эти тапки на балконе, брошенные, навсегда разделённые со своим домом и хозяином. Их нужно было вернуть… хотя бы внутрь квартиры.       Я встала и сделала шаг по направлению к своей странной цели. Но следующему не дал совершиться злой крик матери.       — Куда намылилась! Я же сказала, сидеть и никуда не перемещаться! Вот и сиди!       Я вернулась на прежнее место. Новые ранее не слышимые интонации в голосе матери оглушили какое-то подобие воли, что хотела вырваться из меня. Тело, разум и душу опутал новый слой разъедающего страха.       Она и раньше кричала на меня. Порой более яростно, с большей ненавистью или досадой. Иногда её крик сопровождался подзатыльниками или шлепками по различнейшим частям тела.       Это слишком давно стало обыденностью. Возможно, ещё с моих младенческих лет. И хуже всего было то, что я никак не могла научиться спокойно воспринимать это. Словно неудовольствие, осуждение, гнев и нелюбовь матери постоянно эволюционировали, находя всё новые способы вгонять в ужас и причинять боль.       Так же случилось и в день смерти отца. Мать словно осталась прежней, холодной и несокрушимой, как высокая башня, и в то же время что-то в ней поменялось. Это нечто новое непонятно что хотело от меня. Было ясно лишь одно: жалеть оно меня ни за что не собиралось.

***

      В тот день её чудесное появление стало неожиданным. Войдя в мою квартиру, Ксюша как-то развеяла царивший вокруг мрак и холод, как в мавзолее.       Мама должна была вернуться с работы вечером. И всё же мне было страшно, что она по каким-то дьявольским стечения обстоятельств ворвётся в дом раньше. В таком случае ни мне, ни Ксюше было несдобровать.       И всё же я не могла не открыть дверь своей лучшей и единственной на тот момент подруге. Несколько минут мы стояли, крепко обнявшись посреди прихожей. Потом прошли в зал и разместились на диване.       — Спасибо, что пришла, — сказала я, с надеждой улыбнувшись.       — Спасибо, что впустила меня! Как ты?       — Всё хорошо, — ответила я, машинально улыбаясь. Я всегда так отвечала подруге на простой и сложный одновременно вопрос. Даже когда было более чем очевидно, как далеко это от правды. Этим ответом я всегда говорила о том, чего желала, а не о том, что имела.       — Правда? Тебе не нужно притворяться, что всё нормально, — беспокойно вздохнув, сказала Ксюша. — Я ведь вижу, что происходит… Ты давно выходила на улицу просто, чтобы прогуляться или сходить куда-нибудь чисто по желанию? Твоя мать отпускает тебя хоть куда-нибудь кроме, как в универ?       — В магазины за важными покупками…       — Ты что серьёзно?!       — Я знаю, что со стороны это может выглядеть очень… странно.       — Ты ведь хотела сказать другое слово? — раздражённо нахмурилась Ксюша.       — Она п-просто переживает за меня. И хочет, как лучше.       — «Как лучше»? Для кого? Она вообще когда-нибудь спрашивала тебя, чего хочешь ты? Хотя бы по поводу чёртова университета? Я не помню, чтобы ты когда-нибудь говорила, что хочешь стать учителем. Неужели ты всерьёз планируешь работать в школе?! Мне наоборот всегда казалось, что никакая другая профессия не вызывает у тебя отторжение сильнее.       — Я так и не смогла определиться, чего точно хочу, — потерянно вздохнув, пробормотала я. — Поэтому и поступила туда, куда предложила мама.       — Предложила? Или всё-таки заставила?       — Я-я же была не против…       — Ох, ну ладно… Но, Ка, — отражающие меня глаза Ксюши сочились грустью и разочарованием. — Ты же говорила, что очень хочешь стать художником. Рисование — по-прежнему твоя большая страсть, только слепой этого не увидит. Почему ты не думаешь работать в будущем тем, кем хочешь?       — Я очень бы этого хотела. Но мне недостаёт таланта для того, чтобы стать успешной в творческом поприще.       — Ты себя недооцениваешь! Я помню твои картины, и они явно не были… тем, что смог бы нарисовать кто угодно! И потом, не ты ли сама как-то говорила, что талант — это не то, с чем рождаются, а то, что в себе развивают долгой и усердной работой? Ты бы как раз и поступила куда-нибудь, чтобы и дальше совершенствоваться в рисовании…       — Всё не так просто, как оно звучит, — вымолвила я, подавляя в себя желчь, которая так и хотела выплеснуться в ответ на слишком похвальные слова подруги. — Если бы каждому, желавшему стать художником, позволяли бы это, то… — мысль внезапно упёрлась в тупик.       —… то, например, Гитлер стал бы всего лишь художником! — с ироничной усмешкой воскликнула Ксюша.       — Да, да, но всё же… мама тут, наверное, права: не всем стоит за это браться, даже если им того очень хочется.       — Никто не в праве запрещать тебе делать то, что ты любишь! Ты не можешь всю жизнь поступать так, как велит мать, Ка! — подруга положила руки мне на плечи. Я хотела отвернуть взгляд, но прочитала безмолвное требование не делать этого. И подчинилась. Хотя безумно боялась, что настойчивый взгляд голубых глаз Ксюши проникнет слишком глубоко. И тогда…       — Послушай, — продолжила она. — Однажды тебе придётся признать кое-что. А именно то, что вы с матерью смотрите слишком по-разному на некоторые вещи. А, значит, она может быть в чём-то или в очень многом неправа, когда судит о тебе.       — Я з-знаю. Я давно это поняла.       — Если так, то ты не должна позволять ей и дальше управлять твоей жизнью. Всё это начало заходить слишком далеко… Она запрещает тебе с кем-либо видеться в свободное время, запирает тебя дома и почти никуда не выпускает. Чёрт возьми, она даже с родной бабушкой тебе уже много лет не позволяет встречаться! Она же тебя просто в заложниках держит!       — О-она моя мать, она не желает мне зла…       — О, верно, родители ведь не могут держать тебя в заточении, они лишь предъявляют свои кровные права на тебя, как на личную собственность, — вздохнув, процедила Ксюша.       — В-всё не так. Уверена, она хочет, чтобы я была независимой… Но я, пока не оправдываю её ожиданий… Поэтому она опасается пускать меня в «свободный полёт».       — И как же долго продлится это «пока»? Нам с тобой уже двадцать. Многие съезжают от родителей после восемнадцати, а то и раньше. Чем дольше оттягиваешь необходимое, тем тяжелее это потом сделать. И тем сильнее родители будут цепляться за тебя.       — Я п-постараюсь, чтобы это не затянулось…       Ксюша явно не хотела говорить ничего обидного в ответ на мои слова. Но, к сожалению, её взгляд всё за неё сказал. Я видела в нём немало гнева. И страшно было думать, что этот гнев относился не только к моей матери и созданной ею ситуации.       — Послушай, Ка, выход есть и прямо сейчас. Я присмотрела одну симпатичную съёмную квартиру по доступной цене. Мы могли бы попробовать переехать туда вместе. Если объединим мою зарплату, твою стипендию и пенсию по потере кормильца, то вполне себе сможем жить. А потом… когда тебе перестанут платить пенсию, ты уже успеешь закончить университет и найти себе работу. В общем, там видно будет. А на ближайшие два года нам не о чем будет беспокоиться.       — Но... мама... она не позволит мне…       — Что?! — Ксюша внезапно повысила голос. — Опять ты за своё! Тебе так необходимо во всём разрешение матери?!       От неожиданности и испуга я отстранилась от подруги и отпрянула к противоположной стороне дивана.       — Так что, правда в этом проблема?! — не унималось её негодование.       Нет, дело было не только в этом. На самом деле, я ухватилась за первый самый очевидный аргумент против свободолюбивого плана подруги. Мои опасения были гораздо глубже. Хотя бы малейшая вероятность того, что всё пойдёт не по плану, и нас в ближайшее же время судьба бросит в пучину неизвестности, заставляла меня сомневаться в том, что задуманное предприятие было хорошей затеей. Кроме того, при всём том, как я любила свою драгоценную подругу и желала видеться с ней как можно чаще, я не знала, как пойдёт наша жизнь под одной крышей. Последние годы мы общались с Ксюшой урывками. Но что если это и было тем, что удерживало наш союз от краха? Что если в совместной жизни я перестану нравится Ксюше, как друг, как личность, как вообще какое-либо живое существо? И постепенно наше некогда взаимное притяжение исчезнет.       Однако, уже в тот самый момент, мне предстояло узнать, многое ли ещё между нами оставалось.       — Нет, но… — я не так часто осмеливалась быть полностью искренней, даже с самыми дорогими людьми, но в тот момент попробовала это вновь. При всём предчувствии, что горько пожалею об этом. — Я не знаю, как мне отстаивать своё перед ней, как сопротивляться её воле. Мне страшно… Меня словно всю парализует каждый раз, когда я пытаюсь хотя бы одно лишнее слово сказать ей в ответ. Но, допустим, я как-то сумею это сделать… что если, мы… я не справлюсь с тем, что будет потом?       «Что если мама всегда была права, и я просто безвольное и ни на что не способное ничтожество?» — вспыхнула мысль во мне.       — Страшно? Боги, Ка… — Ксюша вздохнула и в досадливом непонимании уткнула лицо в ладони. — А кому было легко при вступлении во взрослую жизнь?! Кому ни разу не было страшно при столкновении с проблемами?! С суровыми родителями? С нежеланием отпускать нас в свободное плавание?! Если ты этого ещё не поняла, то жизнь по умолчанию — это страшная штука. Но, как говорится, волка бояться — в лес не ходить. Мы все должны это как-то преодолевать! Просто должны! Как иначе?       Гнев, всхлип и вздох — такая противоречивая смесь мчалась наружу из меня, но я не пропустила её. Что я хотела сказать? Что я должна была сказать? А что мне не следовало говорить? Ни на один из этих вопросов я не знала ответа. Я лишь знала то, что примерно чувствовала: тревогу, горечь, боль, разочарование и неуверенность. Ксюша, наверное, была права. Хотя бы отчасти. Это то, что чаще всего и ожидаешь услышать, когда осмеливаешься поведать кому-то о своих проблемах.       Я просто должна как-то всё это преодолеть.       Должна.       Но...       Я правда надеялась, что Ксюша скажет что-то другое? Что, если я раскрою ей некоторые потаённые уголки души, то увижу, что она всё равно останется той же доброй, нежной и чуткой подругой, которую я знаю? И всё так же не будет похожа на других. Маму, учителей, большинство окружающих и даже отца, каждый из которых ответил бы примерно то же самое?       Я правда надеялась, что однажды хоть кто-нибудь сможет понять меня?       Ты правда так долго была наивной?       Да, была.       Никто никогда не поймёт тебя. Никто никогда не примет тебя. Даже единственная и лучшая подруга на самом деле считает, что ты слабовольное существо. Так бы считала даже твоя бабушка, если бы узнала всё.       У Ксюши была своя правда.       Но в мире с такой правдой не было место таким, как я.       — Тогда вся эта жизнь просто не для меня.       — Что?! Т-ты о чём? — Ксюша выглядела искренне ошарашенной, как будто совсем не ожидала этого, наиболее ожидаемого по сути своей ответа от меня.       — Плохи мои дела, раз я не справляюсь в этой жизни с тем, с чем обязана справляться. Похоже, я попросту не достойна жизни, — я опустила голову и докончила весьма зловещим тоном. — И вероятно этот мир будет рад вскоре от меня избавиться.       — Ка, что ты говоришь такое! Я н-не это имела в виду! Я хочу сказать, что… ты, каждый из нас должен находить в себе больше сил и смелости. И-и они точно есть в нас!       — А если во мне их просто нет? И никогда не будет?       — Т-такого не может быть! В каждом из нас это есть же!       — Мы все слишком разные… Давай, пожалуйста, закончим этот разговор.       Ксюша выглядела предельно недовольной таким обрывом нашей беседы. И не пыталась того скрыть. Однако наступление прекратила.       — Как хочешь. И всё же обдумай всерьёз моё предложение. Вряд ли кто-то ещё тебе предложит подобное.       — Да, я это прекрасно знаю! — с неожиданной для самой себя резкостью проговорила я.       Взгляд девушки, которую я ещё пятью минутами ранее считала подругой, самым дорогим человеком, что остался у меня, потемнел, стал колючим и чужим.       Вот так несколько моих неправильных реплик разрушили всё то немногое, что у меня оставалось. Последний светоч надежды и тепла. Последний источник капли веры в себя. Последние крохи любви. И последний шанс на настоящее будущее.       Ведь уже через два года всему суждено было закончиться. Скоро ты всё вспомнишь.

***

      Я просила её. Я умоляла её. Иногда я осмеливалась кричать в ответ. Или даже перечить. Но вскоре жалела об этом. Просила прощения. Унижалась. И снова умоляла.       Мало кто был способен так жестоко поступать со мной. Говорить столь ужасные слова. Но сколько бы раз я ни просила её перестать это делать, она никогда не переставала. Власть над другим человеком неизбежно развращает людей. Поэтому, возможно, многим так сложно быть хорошими родителями. Самоотверженными, терпимыми и прощающими.       Или дело в другом? Взрослым настолько невыносима детская безудержность, в основе которой простая и дикая жажда жизни?       Но, скажи, мама, я правда заслужила всё то, что ты сделала и не сделала?

***

      Я вернулась туда, где меня вновь раздирали на куски. Было ли то гораздо хуже прошлого, из которого я вернулась, не знаю. Ад для меня был слишком разнообразен. Но самый худший тот, что я ношу в себе. Подобно монструозному порождению Виктора Франкенштейна, я всегда была и буду отвергнута всеми, кому бы ни обнажила свой «истинный» облик.       Как и того монстра по неволе, меня в первую очередь с отвращением отверг собственный родитель. Мало что разрушает веру в себя и свою жизнь настолько же сильно, как это.       «Ты по-прежнему хочешь вспомнить всё?» — раздаётся её голос во мне. — «Дальше воспоминания будут гораздо хуже. Ответь мне, ты правда хочешь этого?».       — Я… Да, хочу, — промямлили мои губы, оторванные ото рта.       Она старчески, с желчью засмеялась и швырнула мой орган куда-то на пол. Следом одним резким и почти страстным двжением она вытащила из меня обломок языка, а другой, оставшийся внутри меня кусок, извергся кровью. Захлебываясь в ней, я надрывисто распахнула пошире развороченную дыру рта, надеясь, что этот кровавый поток устремится наружу.       Руки с хрустом были оторваны от моего тела и брошены в разные стороны. Где-то теперь каждая из рук валялась, не понимая, что ей делать, как неполноценная и беспомощная половина крепкого и длительного любовного союза, который внезапно распался. Секундой позже подобное случилось и с моими ногами. Затем мне протаранили грудь, разорвав лёгкие и раздробив рёбра, чтобы вырвать из меня трепещущее и окровавленное сердце. Боль, во всех смыслах разрывавшая меня, давно вышла за пределы чего-то мыслимого.       Потому мне казалось, что я вся онемела и перестала чувствовать что-либо. Физически так точно. Сердце было сброшено куда-то под скрипящие половицы.       Ещё одно прорубание, и голова отцепилась от моего упавшего мешком туловища. И, похоже, именно в ней и осталась какая-то часть меня, пытающаяся отслеживать, что происходит.       Меня и в то же время не меня поместили куда-то наверх, на тесные полки. Дверь шкафа затворилась.       «Попробуй придумать, как собрать себя заново».       Где-то неподалёку последовательно раздались звуки ударов предметов разной формы и тяжести о пол.       Я слышу её едкий смех.       За ним следует резвый удар по стенкам шкафа. Потом ещё один и деревянную дверцу, прикрывающие мои жалкие остатки от туловища и головы пронзает острие светящегося лезвия. С которого капает кровь.       Она снова смеётся.       «Ты забыл, что не слишком хорош в нападениях, рыцарь».       Дверь распахнулась, и где-то рядом я уловила жёлтую и алые струи света, изгоняющие тьму. Послышался крик Корделии, исполненный боли и ужаса. Она могла кричать оттого, что увидела либо её лицо, либо то, что со мной стало. Мне так хотелось подойти к ней, обнять и успокоить, заверить, что всё будет хорошо… Но я была разорвана на куски и больше ничего не могла обещать моей прекрасной призрачной подруге. По комнате прокатился звон, и я перестала чувствовать её присутствие. Серлас и Корделия безнадежно парили над моим туловищем, явно не понимая, что им делать дальше. И я не могла ничего им сказать.       Ведь мои инструменты говорения тоже теперь были непонятно где.