Встречаться нужно для любви, для остального есть книги (с)

      Так книги наполнили и его жизнь, постепенно становясь его хобби, профессией, судьбой, радостью и способом успокоения.       Но была у него и другая страсть — глаза окружающих.       Он не понаслышке знал, что они «зеркало души» и при должном таланте по ним можно прочесть очень многое. И у него такой талант был.       Вглядываясь мельком, украдкой или же подолгу при разговоре с человеком, он мог пытаться угадать его историю, основываясь на нескольких незначительных фактах, но видя, какой отпечаток они оставили в его взгляде, предполагать характер, мысли, намерения человека. Не было ничего проще, чем посмотреть в глаза посетителю, чтобы узнать, намерен он что-то купить или просто зашел погреться, какая книга ему приглянулась, но он стесняется её попросить (ведь были в их магазине не только издания для каждодневного чтения), стоит ли поворачиваться при нем спиной или надо следить за руками.       Порой это было не только полезно, но и интересно. Даже не менее интересно, чем пролистывать какой-нибудь очередной привезенный дедом из другой страны роман. Яркие, живые, горящие, говорящие подчас больше самих людей; тусклые, уставшие, загнанные жизнью, обернутые сетью морщин или же злые, надменные, бездушные — он видел множество глаз за свою жизнь. Но эти…       Глаза, со взглядом которых он столкнулся, стоило его юному посетителю повернуться к нему, — они буквально лишили его дара речи. Удивительно открытые, светлые, чистые — такие могли принадлежать только человеку с добрым сердцем и открытой душой. Он смотрел прямо, не лукавя, не отводя глаза и не боясь пропустить кого-то в свой внутренний мир. Не исключено, конечно, что наглый посетитель не встретил бы позади этих «открытых дверей» пару ловушек — как говорится, в тихом омуте черти водятся — но пока что он просто не мог оторвать взгляда от этих светло-голубых глаз, падая все глубже и глубже в сияющую мягкую бесконечность.       Казалось, что он видит его всего как на ладони, но при этом понимал, что не видит ничего. Не знает, откуда этот шрам, скользящий вверх и вниз по веку, и как так получилось, что его появление не оставило отпечатка на юноше, оставив взгляд таким же легким и невесомым, каким он, наверное, был раньше.       Или, быть может, нет?       Может, напротив, жизненные неприятности сделали его таким, изменили, заставили ценить каждый миг своей жизни, не держать ни на кого злобы или обиды?       Что было у него в прошлом? Так хотелось заглянуть туда, за эту открытую страницу, осторожно приподнять облаченными в тонкие перчатки пальцами шелковистый лист и понять, искусная ли маска то, что он видит, или же напротив сильный характер, не сломленный никакими невзгодами? Или же это следствие спокойной размеренной жизни?       Дождь кончился так же внезапно, как и начался. С улицы послышался хлопок распахиваемой двери, а следом топот нескольких пар быстрых ног, со смехом сбегающих по лестнице прямо в лужу. Предзакатный солнечный луч просочился сквозь дождливые разводы на витраже стекла и скользнул по стеллажу, как светлячков подманивая к себе частицы пыли.       Но все это: все звуки, отсветы разноцветных стекол на обложках книг — он осознавал лишь где-то на окраине сознания. До тех пор, пока звук открываемой двери не раздался совсем близко, а следом за ним комнату не наполнил стук каблуков и звонкий и в то же время удивленный голос девушки:       — Ой, Лави, а ты когда успел вернуться?       Ещё секунда, проскользнувшая в щелчке стрелок настенных часов, и так долго набухавший пузырь, отгораживавший их от реальности, лопнул, рассыпаясь миллионом брызг, пропуская за свои стенки звуки и запахи умытого ливнем весеннего города.       Они моргнули — кажется, одновременно, и тонкая эфемерная нить, связывавшая их это бесконечно долгое мгновение, оборвалась, осыпаясь серебристой пылью на страницу книги. Пожалуй, будь он чуть менее внимательным — и не заметил бы едва промелькнувший румянец на щеках юного гостя, который тут же отвел взгляд, читая очередные строки невидящим взглядом, а владей он чуть меньше собой — и сам бы не удержался от непрошенного смущения. Было ощущение, будто их застукали за чем-то жутко интимным, впрочем что может быть интимнее, чем встреча и разговор двух душ.       Лави поднялся, до последнего не убирая ладони с книги и, наконец, оттолкнулся от поверхности стола, потягиваясь и закидывая руки за голову, проходясь до прилавка.       — Нет, недавно. Погода была такая замечательная, не мог удержаться от того, чтобы не прогуляться по улице, — он усмехнулся, одаряя свою знакомую задорной улыбкой. Не знай его, можно было подумать по его поведению, что он и не заметил вечернего гостя, или же, напротив, повел себя так, словно в этом не было ничего особенного — словно тот каждый вечер приходил в их магазин, садился за крайний стол возле окна и читал, пока последние солнечные лучи не начинали перекрашивать его серебристые пряди волос в цвет теплого золота, словно тот уже давно был особенной частичкой этого места.       — Ну, конечно, по твоим сухим волосам и безукоризненно выглаженному вороту рубашки я прямо так и могу представить твою замечательную прогулку под не менее замечательным весенним ливнем, — Ли уперлась кулаками в бока, укоризненно качая головой, но при этом не скрывая своей улыбки. Ох, уж любил он придуриваться!       — Ладно-ладно, ты меня раскусила, — он поднял руки в защищающемся жесте и сделал шаг назад. — Господин Хёртер был настолько рад, что столь долго желанная им книга в кратчайшие сроки оказалась в его руках, да ещё и на столь выгодных условиях, что распорядился подвезти меня до самого магазина, что было весьма любезно с его стороны, — он слегка поклонился, словно эта самая любезность исходила от его подруги. — Но, как я погляжу, — он выпрямился и уперся уже локтем о прилавок, подперев подбородок ладонью и чуть прищурившись, — ты тоже времени зря не теряла, — взгляд внимательного изумрудного глаза метнулся в сторону, где, все ещё не шелохнувшись, сидел светловолосый мальчик.       И то ли эти слова все-таки были произнесены достаточно громко в наполненной отдаленными звуками улицы магазинчике, то ли Аллен интуитивно почувствовал, что речь, наконец, зашла о нем, но Лави показалось, что тот вздрогнул, а кончики ушей едва порозовели.       Он уже несколько минут смотрел на открытую страницу книги, по которой ещё совсем недавно проходились чужие пальцы, и не мог решить, что ему делать дальше, как себя вести. Так часто случается, когда долго идешь к какой-то определенной цели, придумываешь возможные способы её достижения, стараешься изо всех сил и при этом забываешь подумать лишь об одном — что ты будешь делать, когда все-таки добьешься своего.       Так и он сейчас не знал, что делать после того, как нашел того незнакомца из трамвая, чей призрак не отпускал его весь последний год. С чего начать разговор? Что спросить? Как договориться об очередной встрече? И как, наконец, убедиться, что все само это место не вновь возникшая иллюзия из другой вселенной, которая исчезнет, стоит ему выйти за двери книжной лавки? И что ему не придется ждать ещё год до новой встречи.       — Да нет, что ты, — отмахнулась от Лави юная особа, кокетливо покраснев (как он только мог подумать что-то такое!), — этот юноша, Аллен Уолкер, прятался от дождя, ну, я и предложила ему провести время у нас за книгами. Мне кажется, он интересуется…       — Простите, дождь закончился, а я уже и так слишком сильно воспользовался Вашим гостеприимством, — оборвал её на полуслове Аллен, поднимаясь из-за стола и вежливо улыбаясь. От былого смущения и нерешительности не осталось и следа. А ещё — Лави даже покоробило — ему показалось, или при этом он обращался лишь к Ли, словно его самого здесь и не было вовсе? Это было довольно интересно.       «Да, игнорировать — это, конечно, самый удачный выход из положения», — пытался воззвать к Аллену голос его разума.       «Ничего не поделать — иначе я просто не смогу держать себя в руках».       «Смотри, не ошибись. Ты так долго этого хотел».       — А, нет, ничего страшного, — Ли растерянно смотрела на приводящего в порядок свое место юношу, — ты можешь остаться ещё, если хочешь.       — Нет-нет, спасибо, мне действительно уже пора, — он мягко улыбнулся девушке, чуть склонив голову, затем на мгновение замер, встретившись с… нет, даже не удивленным, а скорее заинтересованным и слегка ехидным взглядом молодого букиниста, и от этого взгляда даже мурашки пробежали по спине, но все-таки мальчику хватило самообладания не показать своей реакции. Небольшой вежливый кивок головы, и он уже разворачивался, направляясь к двери, чувствуя, как все внутри просто съеживается от мысли, что это его глупое поведение сейчас может закончиться тем, что он потеряет то, что так долго искал.       — Эй, Аллен! — внезапно настиг его оклик, когда ладонь уже легла на рукоятку двери, а сердце замерло, грозясь совсем остановиться, — заходи ещё, когда будет время, я всегда здесь. У Шекспира ещё много чего интересного, — ему показалось, или в голосе прозвучала еле уловимая усмешка. — И, кстати, меня зовут Лави.       Юноша мгновение поколебался, а затем быстро кивнул головой, чуть повернувшись к прилавку, и решительно открыл дверь, буквально выбегая на улицу, наполненную растопленным в лужах вечерним солнцем. Он не мог медлить и секунды, иначе бы они наверняка заметили улыбку на его лице. Ту, которую он скрыть был не в силах, неподдельно радостную, отражавшуюся в каждой капле, повисшей на ветвях кустарников или оплетшей изящные решетки на окнах домов, не оставлявшей его, ни пока он спускался по мощенной улочке к реке, ни когда уже ехал в трамвае, смотря на свой любимый город так, словно видел его в первый раз. И сидевшие напротив него две женщины уже преклонного возраста невольно и сами улыбались, снисходительно качая головой.       «Смотрите, мальчик явно влюблен».       А он не замечал ни заинтересованных взглядов, ни перешептываний, потому что он думал только об одном — теперь он всегда сможет вернуться в тот маленький уголок чуждой ему вселенной. И это — только начало.