Еще один обычный рабочий день

Джаред проснулся с ощущением, будто потолок спальни рухнул ему на голову. Минуты две было чертовски плохо: грудную клетку сдавило тисками, а под сжатыми веками, пойманные в ловушку, пульсировали изломанные линии. Целые безобразные гроздья изломанных линий. Потом отпустило – медленно, неохотно, оставив страх и легкую тошноту на кончике языка. – Подумай об этом. – Нет! – Тебе придется. В ванной Джаред врубил холодную воду и засунул голову под кран, простояв так до тех пор, пока тело не начала бить дрожь. Достаточно эффективный способ привести себя в порядок. Конечно, в шкафчике за зеркалом еще хранилась упаковка светло-коричневых таблеток, а на первом этаже – в баре, – бутылка светло-коричневого напитка. Возможно, Джа и хотел попробовать одно из этих чудодейственных средств больше остальных, но результат порадовал бы только его. – Какого хрена тебя нет на съемках?! Мы уже начинаем. – А я в стельку пьян, ясно? Я напился и не приеду. – Что ты несешь? – Да, я нажрался, как последняя свинья, и знаешь что, Роберт? Идите вы в задницу со своими съемками, со своим долбаным сценарием, ИДИТЕ В ЗАДНИЦУ! По четвертому кругу вытирая волосы полотенцем, Падалеки осознал, что с каким-то особым наслаждением повторяет последнюю фразу. Словно это могло помочь. Внутри тугими жгутами скручивалось отчаяние, заполняло собой все, до чего могло дотянуться, вгрызалось в каждую беззащитную клетку, давило на ребра и ныло, ныло, ныло… – Господи… – Джа резко согнулся, упершись руками в колени, и принялся рывками глотать воздух. Если так продолжится, он не сможет выйти даже за порог. Останется здесь навечно, скорчившись на полу в жалком состоянии наркомана, у которого закончились дозы. Собственно, Джареда ждала еще одна, вполне способная его убить. Самая сильная. Самая желанная. Самая ненавистная. Последняя.

***

Солнце рваными пятнами лежало на кухонной стойке, поблескивая в лужицах воды на дне раковины и на округлых боках закипающего чайника. Чистое, вылизанное до краев небо дразнило сквозь окна своей запредельной синевой – пока еще мягкой, утренней, не такой насыщенной, как в полдень. И пахло там, на улице, одуряюще сладко – свежестью вперемешку с чем-то неуловимо цветочным. Падалеки стоял на аллее, ведущей к почтовому ящику, и дышал так глубоко, как только мог. Если бы существовала возможность, он взял бы этот воздух с собой в Ванкувер, прикинувшись хроническим астматиком. В конце концов, запах родного города успокаивал не меньше седативных, а Джаред остро нуждался в покое. Особенно сейчас. И кому объяснишь это, не нарвавшись на сочувствующие взгляды, которыми обычно награждают умалишенных? На кухню Падалеки вернулся с улыбкой и принялся, напевая, заваривать чай. От полной банки сухой ароматной смеси, привезенной из Флориды, осталась только горстка на самом дне. Сочетание яблок, мяты и бергамота было неизменным фаворитом Женевьев по утрам. – Обожаю смотреть, как ты готовишь, – жена бесшумно устроилась за столом, подперев голову руками и жадно наблюдая за каждым движением Джареда. – Это всего лишь чай. Даже не яичница, – хмыкнул Падалеки, крепко прилаживая крышку керамического заварника. – Просто это ты. Джа медленно вытер руки полотенцем и облокотился о кухонную стойку, лицом к Женевьев. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, пока с губ Джен не сорвался вопрос, который она хотела задать еще неделю назад и на который решилась только сегодня: – Ты в порядке? – Конечно, – Падалеки улыбнулся. – Все хорошо? – Замечательно, – Джа улыбнулся еще шире. – Пожалуйста, Джаред! Я ведь… я серьезно! Я хочу… мне нужно знать, что все в норме. И что, когда ты вернешься со съемок, мы отметим это и переключимся на новый этап в нашей жизни. – Обязательно отметим, милая. В ковбойских шляпах, с пивом и сырными палочками, – Падалеки продолжал улыбаться, как любимая кукла Одетт. – Думаю, чай уже настоялся. Я сейчас вернусь, только чемодан притащу в прихожую, чтоб не вышло, как в прошлый раз, помнишь? Клифу пришлось одалживать мне свою рубашку, и я был похож в ней на флагшток. Джаред говорил без умолку, смеялся и говорил, говорил, а Женевьев не сводила с него глаз, чувствуя, как в животе стягивается противный узел. – Скажи мне, что ты просто переживаешь из-за окончания съемок, – невольно вырвалось у Джен. – Я понимаю тебя. Для меня это тоже целая эпоха. Но все рано или поздно заканчивается. За финальными субтитрами нет дополнительных эпизодов. Правда? Джаред снова улыбнулся. И ничего не ответил.

***

В приспущенное окно машины врывался теплый, пропитанный травами ветер. Широкие полотна полей, словно впопыхах разрезанные ножницами на неровные части, стелились по обе стороны от трассы, провожая ее до самого здания аэропорта. Пока что его массивной крыши не было видно вдалеке, и Джаред откинулся на спинку сиденья, сквозь полуприкрытые ресницы наблюдая за дорогой. Шофер впереди крепко вцепился пальцами в руль, хотя, кроме них, полосой скользило от силы два-три автомобиля. Мужчина отличался скудным словарным запасом, за все время он вежливо снизошел только до «да», «возможно» и «как скажете». Падалеки это с лихвой устраивало. Ему не нужны были разговоры на общую тему, ему хотелось всматриваться в золотистые всплески бессмертника, колыхавшегося упругим облаком на обочинах, и вдыхать терпкий, настоянный на солнце воздух.       О, я буду держаться за светлое воспоминание,       О, я буду держаться за светлое воспоминание. Перед посадкой Джареда нагнало сообщение от Фелиции. Экранная Чарли желала удачи «своим мальчикам» и призывала их надрать задницы финалам всех существующих сериалов. «Чтоб рейтинг заставил английскую королеву усесться за просмотр концовки с ведром попкорна и калорийной колой, ясно? Если Дженсен это читает, скажи ему, я требую секси-сцену с Деткой». «Дженсена нет. Он вылетел в Ванкувер на несколько дней раньше. Но я ему передам, думаю, они с Сингером обыграют этот момент ради тебя». «У тебя все в порядке?». «Лучше и быть не может». «Хорошо. Хоть меня и напрягает отсутствие смайлов в этом предложении, но хорошо. Я люблю вас, ребята». «И мы тебя». Джаред крепко сжал телефон в руке, борясь с желанием набрать Дэй и объяснить, что ни черта не в порядке. И если она сомневается, пусть приедет и посмотрит на него. Пусть вызовет скорую, а когда его пристегнут ремнями к носилкам, пусть попросит вколоть что-нибудь сильное, разрешающее не думать. «Вот человек. Человек хочет потерять память. Не всю, самую малость, всего лишь за прошедшие пятнадцать лет. Выборочно, пожалуйста». – …пожалуйста. Интересно, он будет навещать его в перерывах между съемками? Наверное, приедет в своей любимой рубашке, развалится в кресле у больничной кровати и скажет что-то вроде: «Чувак, ну как тебя угораздило?». – …мистер Падалеки? Своим блядским сочувствующим тоном. Своим голосом, который будет звучать так, словно они оба – на вечеринке в честь юбилея «Плейбоя». А затем зайдет медсестра и окочурится прямо на пороге, от счастья, что в ее палату забрела такая непревзойденная звезда. Чудесный сценарий на следующий десяток лет. – …ваш билет, пожалуйста. Вы слышите? Мистер Падалеки! Джаред вздрогнул и осознал, что успел собрать за своей спиной недовольную очередь. До вылета оставалось меньше двух часов.

***

Площадь перед съемочными павильонами кишела людьми. Непосвященному человеку могло показаться, что где-то поблизости развернулась ярмарка, иначе как объяснить такую прорву народа, бегающего, шагающего, подпрыгивающего и плывущего абсолютно хаотично, словно в час пик на Таймс-сквер. Но Джаред, наблюдающий за этой картиной большую часть своей жизни, прекрасно знал: все здесь, на самом деле, подчиняется четкому графику. Целая система, в которой спланированы даже мельчайшие детали. Возможно, именно поэтому сюда хотелось возвращаться после многочисленных хиатусов. На Падалеки заранее натянули черный спортивный костюм, бережно уложили волосы и предупредили: если он желает выпить кофе и почесать языком с коллегами, у него есть полчаса. Джаред послушно отправился на охоту за латте с неизменным ореховым сиропом, улыбаясь и кивая всем вокруг, точно китайский болванчик. Съемки еще не начались, а он уже вжился в роль. Чертовски прекрасный рабочий день. – Рад видеть тебя в таком позитивном настроении, – Сингер плюхнул на хлипкий пластмассовый столик стопку бумаг и опустился напротив Джа, устало выдыхая. Стул под ним не менее устало заскрипел. Мужчины устроились в тени, подальше от павильонов и снующего туда-сюда персонала, вернее, устроился Падалеки, а Роберт нашел его с неотвратимостью надвигающейся лавины. – Знаешь, я не удивлюсь, если мы сегодня где-нибудь напортачим. Последняя серия и все такое. В прошлом году я был в театре, на закрытии сезона «Зеленоволосой Клеопатры», – режиссер довольно прищурился и заметил взметнувшиеся вверх брови Джареда. – Э-э-э… это мюзикл, современная интерпретация, рок-обработка. Достаточно неплохо вышло. Так вот, там артисты на последнем выступлении специально отходили от сценария и импровизировали, играли разные смешные сценки. Зал просто ухахатывался. Но, боюсь, если мы сделаем так же, зрители порвут нас на носовички. Падалеки рассмеялся, как и приличествовало моменту, и сделал большой глоток все еще теплого кофе. – А вообще, у меня очень странные ощущения. Не верится, что это та самая концовка. Словно… словно мы сейчас закончим, уйдем на перерыв, и история Винчестеров продолжится, – Роберт несколько минут пялился остекленевшим взглядом куда-то в стену, а затем вдруг наклонился к Джа и мягко произнес: – Основной эпизод мы, вероятно, будем снимать послезавтра. Лучше всего двумя-тремя дублями, но если… если вы с Дженсеном захотите, никаких проблем – выделим для этого больше времени. – Нет, не стоит, мы уложимся в график, ты же нас знаешь, – Джаред солнечно улыбнулся. – Сделаем лучшую серию за все сезоны «Сверхъестественного». – Я в этом не сомневаюсь, – Сингер с кряхтеньем поднялся, подцепил свои бумаги и бросил нечитаемый взгляд на емкость с латте. – Джей, ты ведь в курсе, что на меня можно положиться абсолютно во всем? Буквально во всем. Мы семья, и мне нужно, чтобы ты помнил об этом. Бобби похлопал Падалеки по плечу и двинулся вглубь площадки, на ходу перебирая стопку листов. Джаред с удивлением смотрел ему вслед, пока тот не скрылся в одном из павильонов, а затем покрутил в руках бумажный стаканчик. Спустя мгновение стало понятно, почему у Роберта внезапно включился режим мамочки: во время разговора пальцы Джареда так вцепились в хрупкую емкость, что на ней остались вмятины и полукружья от ногтей. Ч-черт… Контролируй себя, Джей, контролируй, мать твою, иначе тут все решат, что у тебя сдали нервы. – А это разве не так? – вкрадчиво поинтересовался Сэм откуда-то изнутри. – Прекрати лгать, хотя бы себе. Я скоро потеряю весь свой мир. А что насчет тебя?       О, я не буду молчать и не отпущу,       Я буду держаться крепче, пока не увижу отблески,       И мы будем гореть так ярко, пока тьма вокруг не растает. Не то чтобы Джареду нравился Эд Ширан, просто кто-то оставил маленький красный радиоприемник на одном из столиков, и Падалеки всего лишь на секунду притормозил рядом. А потом двинулся дальше – к входу в третий павильон. Возле распахнутых дверей, спрятав руки в карманы штанов, стоял Дженсен. – На обед у нас будут бургеры и салат с тунцом. Линда обещала достать клубничные пирожные, – сообщил Эклз голосом разведчика под прикрытием. – Я бы, конечно, не отказался от шоколадных, но их привезут только завтра. – Замечательно. Самый главный вопрос решен, – кивнул Джаред, разглядывая в полутьме помещения угловатую конструкцию, которую споро возводили рабочие. – Да, осталась мелочь – отыграть одну четверть сценария. Падалеки повернул голову и встретил взгляд Дженсена. Грим ему наложили отменный, но даже под плотным слоем маскирующих средств Джа заметил очертания синяков. Эклз выглядел вымотанным, уставшим, каким-то осунувшимся. Будто не спал сутки или больше. – Принести тебе кофе? Еще хватит времени… – Джаред сверился с часами, – …на пару глотков. – Нет, четвертая кружка за утро для меня точно будет лишней, – Дженс улыбнулся, и Падалеки почувствовал, как сердце сжалось в один болезненный комок. Теперь оно не билось, оно пульсировало так требовательно и сильно, что сводило нутро. Откуда-то издалека донесся крик ассистента: «Через пять минут начинаем, всем приготовиться», но Джаред его практически не слышал, лишь уловил краем сознания. Вокруг суетились люди, двигалась техника, рабочие впопыхах убирали из павильонов лишнее – а над Дженсеном и Джаредом, словно глупая пародия на омелу, повисла гроздь проводов. Падалеки не отрывал глаз от лица Дженса, впитывая узорчатую тень его ресниц, изгиб его губ, линии бровей, скул, впитывая его с оглушающей жадностью. Господи, помоги мне, я теряю рассудок! «Скажи хоть что-нибудь. Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь», – Джареду хотелось закричать во всю силу легких, чтобы Эклз понял, чтобы до него дошло, чтобы… – Дженсен… – голос сорвался, превратился в скулеж щенка, которого выбросили из дома на растерзание вьюге. Эклз по-прежнему молчал. Падалеки видел, что он дрожит, сжимает пальцы до побелевших костяшек, а в глазах у него плещется отчаяние – голодное, безграничное, въевшееся в радужку темной зеленью. Расстояние между ними едва насчитывало три шага, а казалось, целая вселенная легла пропастью под ногами – разве что сдохнуть легче, чем перейти. Что же ты наделал… Какую-то долю секунды Дженсен оставался на месте, затем дернулся навстречу, и Джа очутился у него в руках. В самом правильном, самом необходимом месте на земле. И пока Падалеки прижимался к нему, ненасытно отираясь носом о шею, не вдыхая – глотая знакомый до боли запах, – Дженсен тихо шептал на ухо: – Еще один обычный рабочий день. Это всего лишь еще один обычный рабочий день. ...убеждая не только Джареда. Убеждая их обоих.