Еще один обычный рабочий день

Годы беспрерывной практики позволяли Падалеки во время игры настолько отключаться от реальности, что даже мысли менялись. Он становился совсем другим человеком, и порой, когда сцена заканчивалась, мир за окнами трансформировался слишком медленно – как громоздкие декорации театральных пьес, цепляющиеся за тяжелые портьеры и не желающие исчезать по первому требованию. Но сейчас все происходило иначе. Атмосферу закоротило, напряжение скапливалось на съемочной площадке бестелесными ошметками, и они липли ко всем, кто находился поблизости. С первого взгляда было сложно определить, что где-то случился сбой: команда работала слаженно, актеры идеально произносили реплики – появилась надежда, что двадцатую серию снимут в удивительно короткие сроки. Все шло отлично. Только вот Джаред, в очередной (и, блять, в последний) раз отыгрывая Сэма Винчестера, понимал: они ходят по тонкой грани. – Я узнал рисунок. – Я тоже. – Папа примерно в 1986 году занимался похищениями на 77-м шоссе… Детей забирали, а взрослых либо выпивали, либо вырывали им языки. Дженсен поднимал голову, они смотрели друг на друга глазами братьев под объективами камер, и Джа чувствовал, как воздух вокруг буквально раскалывается на части. Странно, что никто не слышал этот отвратительный треск – Падалеки казалось, он эхом разносится далеко за пределы съемочной площадки. Шел второй день в Ванкувере, а они так и не поговорили. Нет, естественно, Эклз по-прежнему искал общества Джареда, расспрашивал его о детях, поддерживал, заставлял смеяться и делился собственными мыслями. Но ни слова о том, что случилось возле павильонов. Будто ничего особенного, мелочь, подумаешь. Будто они не сорвались, изголодавшиеся, как последние… – Сорвались? Это были эмоции, Джей. Мы соскучились друг по другу, все объяснимо. – Эмоции, значит. Падалеки подозревал, что, если начнет первым, Дженсен уйдет в глухую несознанку. Прикроется улыбкой, скажет: «Ты преувеличиваешь» и ласково потреплет по волосам, давая понять, кто из них большой ребенок. На улице царило напрочь выбившееся из графика лето, но в помещении тренажерного зала сохранялась прохлада. Эклз с блаженным выражением разминал затекшую спину, а Джаред сжимал кулаки, пытаясь совладать с волной горечи и гнева. – Послушай, эти съемки действительно тяжелые, я имею в виду… Мы же заканчиваем сериал. Все на нервах, и ты… – И я – что? Сошел с ума? Придумал то, чего нет? Какого хрена, Дженсен! Какого хрена ты нацепил маску актера, когда я разговариваю с тобой?! – голос Падалеки криком взметнулся к потолку. Дженсен на мгновение застыл и медленно поднялся со скамьи. Его глаза потемнели – так, что привычная изумрудная зелень превратилась почти в черноту. – Это ты какого хрена творишь? Мы уже давно обо всем поговорили, целые годы назад, Джей! – Эклз больше не улыбался, наигранная беззаботность слетела с него за считанные секунды. Прохладный воздух спортзала превратился в кипяток. – Ты сам поддержал эту идею, помнишь? Согласился, что так будет лучше для всех. А теперь наступаешь на горло своим словам, приходишь ко мне и требуешь каких-то блядских объяснений? Джаред часто дышал сквозь плотно стиснутые зубы, понимая, что не хочет больше слушать, но Дженсен уже не мог остановиться. – У меня собственный мир. Построенный потом и кровью. Мне жаль, что ты не до конца достроил свой, но у меня – получилось. Так что ничего не было. И не могло быть, Джей, и не будет, потому что все закончилось. Ты мой лучший друг. Последние слова прозвучали, словно удар хлыстом. Падалеки забыл сделать вздох и крепко зажмурился, а когда открыл глаза, зал встретил его пустотой.

***

Когда-то давно они действительно кое о чем договорились. В их сумбурных, крепко переплетенных между собой жизнях появились дети – и вселенная поменяла свою траекторию. Раньше это походило на игру в русскую рулетку: заметят ли журналисты, что рубашка, в которой Джаред светился в ресторане вечером, утром, во время конвенции, оказалась на Дженсене? Посчитают ли странным, что парни, круглосуточно контактирующие бок о бок на съемках, весь свой небольшой хиатус провели тоже вместе? Без жен, о которых систематически пишут в лентах соцсетей. Каждый раз это был риск, возможно, неоправданный, но они не умели иначе. Говорили друг другу: «Давай осторожней», а затем, прямо на очередной панели, их пальцы находили друг друга и ласкали под софитами, заставляя дыхание сбиваться. До одури откровенно, нежно, обещая настоящий рай – и он начинался, стоило им спуститься обратно в гримерную. Там, за хлипкой дверью, они ловили губами обрывки стонов, сливались воедино снова и снова, обезумевшие от зависимости, любящие так, что, наверное, одному Богу ведомо. И Винчестерам. Они не боялись за себя, хоть и были связаны контрактом с целой страницей обязательств, напечатанных мелким шрифтом. Природу их отношений срисовывали все, кто приходил в сериал, – даже слов не требовалось. – Да, с Джеями играть очень легко. Знаете, в жизни они лучшие друзья, почти братья. Кто-то шутил на конвенциях о том, как по-настоящему выглядят репетиции главных звезд, особенно когда они в одном трейлере – но это допускалось. Пусть и шутка была шуткой лишь наполовину. CW-боссы знали: если бы речь шла об обычном служебном романе, которые вспыхивают везде и всюду, они поставили бы вопрос ребром. Джаред помнил, насколько болезненным оказался тот период его жизни. Они заканчивали играть сценарий в Ванкувере, возвращались в Остин и начинали играть другой – примеряли образ идеальных семьянинов с изящными домиками и вылизанными лужайками. Прямо как с картинки про американскую мечту. А их свадьбы – роскошные, многолюдные, наполненные звоном хрустальных бокалов и струящимся шелком скатертей на праздничных столах. Джа сорвался только однажды, так что это не в счет. – По-моему, нас словил фотограф. В холле. Джаред, ты меня слышишь? – Плевать. Ты меня обнял, я прикрыл глаза – они видели это тысячи раз. И на экране, и в жизни. – Все равно… Джей, посмотри на меня… – Не могу. – Джаред! – Хочу напиться. А потом проснуться с тобой под боком и послать мир нахрен. – Обещаю, я сделаю все, чтобы мы просыпались рядом как можно чаще. – Мне нужна вечность, Дженсен. На меньшее я не согласен. – Я готов заключить сделку. – Очень смешно, придурок! – …ты даже не представляешь, на что я могу пойти ради тебя. – Правда? Тогда выеби – прямо здесь, в этой девственно-плюшевой спальне, пока внизу готовят свадебный танец. Дети стали самыми желанными созданиями для обоих. Джаред не просто любил их – обожал до потери пульса, трясся над каждым едва ли не больше, чем Женевьев, и готов был поменять небо с землей местами, лишь бы его сыновья и малышка-дочь ни в чем не нуждались. Дженсен превратился в такого же отца-наседку. Теперь их разговоры почти наполовину состояли из школьных историй старших и описания тех умилительных вещей, которые научились делать младшие. Порой Джаред ловил себя на мысли, что у него вовсе не трое детей – а целых шестеро. Он знал, что Дженсен чувствует синхронно. Границы между их семьями слишком размылись, и они уже давно перестали существовать самостоятельно. Именно с детей все и началось, вернее, ими все и закончилось. Ни Эклз, ни Падалеки больше не могли так рисковать: один неверный шаг, одна полусмытая фотография на сайте какого-нибудь «Звездного сплетника» стоили бы им целой жизни. От мысли, что на малюток может обрушиться шквал ненависти, нездорового любопытства или гнилого сочувствия, страх разрастался до размеров неконтролируемой паники. Они решили поговорить. Сняли однокомнатную квартиру на окраине Остина, под самой крышей, и до утра просидели друг напротив друга, объясняя, почему нужно остановиться. Словно кто-то из них не понимал. Со стороны их плавная, размеренная беседа напоминала научную конференцию, где главная задача – удивить оппонента изысканной речью и вежливыми аргументами. – Ты знаешь, мне кажется… – Ты совершенно прав, поддерживаю... – Здорово, что ты думаешь так же… – Рад, что мы одинаково смотрим на вещи… В конце концов, все точки были расставлены, кофе допит, и Дженсен с улыбкой направился к двери. Он уже почти шагнул в короткий отрезок коридора, наполненный тенями и затхлостью, когда пальцы Эклза вдруг вцепились в дверной косяк. Джаред заметил это не сразу: лениво натянул куртку, проверил, на месте ли мобильный, и только потом вскинул глаза. Впервые Падалеки осознал, что в комнате приглушенно пахнет деревом, а за окном, над сиреневой линией горизонта, встает солнце. Его свет развернулся мягкими квадратами на полу – бледно-золотистые отпечатки, сотканные из самой невесомости. Впервые Падалеки осознал, что в их разговоре, длиною в целую кромешную ночь, не было ни слова о них. Казалось, это так просто: привести доводы, вспомнить детей, договориться о будущем, где в каждом эпизоде будет обязательно присутствовать расстояние. Да, они оба согласились на него с отчужденной легкостью, словно речь шла о выборе курорта для отдыха. Но в стенах этой квартиры все звучало чересчур иллюзорно. Там, за потрескавшимся порогом, отыграть назад уже не получится. То, что их связывало, натянулось до звенящей боли – вроде чертовой пуповины, с которой они, похоже, родились. Соулмэйты? Нет, намного хуже. Вдруг родные лгали, и первое, что они произнесли в этой быстротечной жизни – имена друг друга? Вопреки всем научным исследованиям о развитии ребенка. Джаред бы не удивился. Он знал Дженсена пятнадцать лет, а на самом деле одну вселенную назад. И сейчас эта вселенная крошилась под пальцами, напоминая сухой комок листьев – как и любая хрупкая вещь, которую нельзя сжимать слишком сильно. А между ними всегда было все «слишком сильно». – Правда? – Джаред стоял вплотную к Эклзу, заглядывая ему в глаза так глубоко, что начал заканчиваться кислород. – Разойдемся по сторонам и конец? Щелкнешь рубильником, чтобы перестать чувствовать? Научи меня. Я не знаю, как. Дженсен приподнялся на цыпочки и прижался лбом ко лбу Джея, заставляя их обоих сорвано выдохнуть. – Молчи, – руки Эклза обвились вокруг шеи ненасытным кольцом. – Я свихнусь без тебя. Я так люблю… – Молчи. Они целовались медленно, впитывая в себя тепло и податливость губ, осторожно соприкасаясь языками, словно впервые пробовали друг друга. Солнечный квадрат словил их в скошенную рамку, расплескивая свет по деревянному полу, а внутри Джареда расплескивалась нежность, затапливая с головой. Он чувствовал, как под его ладонями выгибается спина Дженсена, как тот льнет к нему всем своим существом, не в силах остановиться. С хриплым стоном Падалеки оторвался от родных губ, пару мгновений голодно изучал их, а затем приник поцелуями к шее, бесцеремонно запрокинув голову Дженса и царапая ногтями затылок. – Джаред, не нужно… Пожалуйста! Бож-же… – Эклз вздрогнул с едва слышным всхлипом и почти повис в крепких объятиях. – Тогда уходи, дверь за твоей спиной, – пробормотал Джей, прикусывая горячую кожу на ключице. Подсознательно он еще пытался вернуть разорванный в клочья самоконтроль. Ничего не вышло. Собственно, как и у Дженсена. Он ответил: «Хорошо, я ухожу» и впечатал Падалеки в стену возле окна. После они клятвенно пообещали, что такое больше не повторится. Их хватило ровно на две недели. Однажды ночью Джаред проснулся от пронзительной трели своего мобильного, увидел на дисплее знакомое имя и испугался до чертиков. Что уже случилось? Кому плохо – жене, детям? Ему самому? Стараясь не разбудить Женевьев, Падалеки прокрался в ванную и дрожащими пальцами нажал «Ответить». – Алло? Дженсен? Все в порядке? Дэннил и малые – они… – Они здоровы, – голос Эклза подействовал на Джея, как крепко заваренный мятный чай. – Извини, что вот так набираю. Дело во мне. Желудок ухнул куда-то вниз, будто на идиотских американских горках. – Тебе нехорошо? Я… я сейчас приду! Вызвать скорую? – Джаред схватился за джинсы, лежавшие на стиральной машинке, но тут из трубки донесся истерический смех, и Джей растеряно замер. – Скорую? А что я им скажу? «Положите меня в токсикологическое отделение, у меня ломка по человеку, с которым я не могу быть рядом»? – Дженс… – Я думал, станет проще. А меня наизнанку выворачивает, – Эклз умолк и через секунду добавил: – Ты необходим мне. Это похоже на одержимость, только вряд ли здесь поможет экзорцизм. Ты и сам знаешь. – Я тоже скучаю. Безумно. – …а еще я хочу тебя. Прямо сейчас. Чтобы ты раздвинул мои ноги и… Помнишь, как тогда, на конвенции в Чикаго? У нас был десятиминутный перерыв, и ты сказал, что мы успеем не только на кофе. Твой язык творил нечто невообразимое. Даже при одной мысли об этом я весь теку… – Дженсен, сука! – ладонь Джареда скользнула за пояс пижамных штанов, крепко обхватывая член. Подобное происходило несколько раз. А потом они совместными усилиями выстроили стену, и отношения «вне дружеских» тихо сошли на нет. Джаред успокоился – в любом случае, он многое для этого сделал, – пока на горизонте не замаячил финал «Сверхъестественного». Конечно, Падалеки морально готовился к нему, он прекрасно осознавал, с какой болью будут связаны последние дни съемок. Но когда пришло понимание, что их с Дженсеном дорога тоже закончится, расколется надвое, уводя их все дальше друг от друга, Джаред испытал ад. И ветер, который он прятал глубоко в душе от себя самого, вернулся бурей. Потому что никто из них так и не научился щелкать рубильником.