Такой хороший

Цзянь И идет по парапету: дурачится, кривляется. Смеется так громко, что Тянь морщится – ему уши закладывает, – а потом чуть скашивает взгляд. Рыжий тоже морщится, глаза закатывает. Явно пытается отыграть раздражение – но на деле у него получается совсем уж беззлобно, даже мягко, и у Тяня от этого зрелища уголки губ непроизвольно дергаются. Оказывается, зло оскаленные бродячие коты могут стать совсем домашними, оказаться до предела заботливыми, стоит только дать им немного тепла, подарить твердую почву под ногами… или лапами. Не суть. Мысленно фыркнув, Тянь запрокидывает голову к лазурному небу, к искрящему золотом солнцу. Совсем уж сентиментальным дураком становится, Рыжий точно поржал бы – ну или врезал бы, тут уж как придется, – услышь он эти мысли. Хотя Тянь был бы совершенно не против. Ему удары Рыжего – лучше, чем ничего; ему смех Рыжего – лучшее, что в жизни слышал. Хотя этот смех явление до того редкое, что иногда кажется – Тянь только навоображал себе, что когда-либо его слышал. Тянь вообще много чего себе навоображать может, когда дело касается Рыжего, и если тот узнает – то либо прибьет, либо сам от смущения сгорит. А Тянь пока не готов ни сам умирать, ни, уж тем более, давать такой роскоши Рыжему. У него на них двоих – на них вместе – слишком большие планы. До провалившегося в свои мысли Тяня не сразу доходит, что стало слишком тихо, что раздражитель в виде гогота и нескончаемого трепа Цзянь И куда-то пропал. Но вдруг слышится тонкий визг – и его вырывает из собственной головы. Тянь опускает взгляд, отрывая его от неба, чтобы тут же глаза закатить. С выражением чистого ужаса на лице, Цзянь И руками взмахивает, как ветряная мельница, и начинается заваливаться с парапета на асфальт. Тянь на это только фыркает – вполне закономерный исход. Потому что: а вот нехер было выебываться. Но прежде, чем Цзянь И упал бы, его успевают подхватить руки Чжань Чжэнси. Вокруг вдруг воцаряется абсолютная тишина, такая, что даже звуки окружающего мира будто бы немного приглушаются. И пока Тянь наблюдает за этими двумя, пока видит, как они замирают в руках друг друга; как удивление на лице Цзянь И сменяется этой глупой, по-щенячьи влюбленной улыбкой; как Чжань Чжэнси в ответ смотрит на Цзянь И с очень знакомой смесью раздражения и нежности – ему вдруг кажется, что он попал в какой-то дурацкий ромком. Тот самый, где слащавостей через край, где эти двое – главные герои с их приторным хэппи эндом, где сам Тянь – тот друг главного героя, имени которого никто даже не помнит. Какой уж тут хэппи энд. Опять покосившись на Рыжего, у которого на лице очень показательная гримаса отвращения – до чего же старательный мальчик, – Тянь вдруг хочет театрально и совсем по-детски надуться. Что, собственно, и делает, демонстративно от Рыжего отворачиваясь – пусть его демонстрации никто и не замечает. И тут же перехватывает брошенный на него взгляд Цзянь И. Очень язвительный такой, злорадно-понимающий взгляд, от которого так и хочется кулаки об рожу Цзянь И почесать. Кто вообще эти идиоты, которые всерьез верят, что Цзянь И – хороший мальчик-цветочек, состоящий сплошь из сахарной ваты и радуги? Ах, да. Прямо сейчас рядом с ними целых два таких идиота. Но на практике он умеет быть той еще ехидной мразью, и Тянь совсем не уверен, кто бы из них с Цзянь И победил бы, устрой они на двоих марафон мудачизма. Ладно, может, он преувеличивает. Совсем чуть-чуть. Но нет, он абсолютно точно Цзянь И не завидует. Кто вообще хочет быть главным героем слащавого ромкома? С чего бы Тяню этого хотеть? За исключением того, что, бросая взгляд на Рыжего – он вдруг хочет. До пиздеца хочет. И, когда два слащавых придурка наконец отлипают друг от друга, и они все вчетвером опять начинаются двигаться – уже Тянь становится тем, кто запрыгивает на парапет. Кто начинает выебываться. Кто косится на Рыжего и думает – поймает? Кто отчаянно хочет узнать. И это тупо, так невероятно, до крайности тупо, и в только наглухо отбитую голову такая мысль могла прийти. Тянь осознает. И Тянь начинает падать, устраивая из этого целое театральное представление. И он успевает перехватить взгляд Рыжего, успевает заметить огненные вспышки в его глазах, светлеющих и янтарем наливающихся в солнечных лучах. Успевает уловить среди огня – оттенок тревоги. Успевает – и думает. Поймаешь? Ну поймаешь же? И почему-то так отчаянно в этом нуждается. Тянь успевает. …или ему так только кажется. Понимание, что это провал, приходит за мгновение до. За мгновение до того, как Тянь встречается с асфальтом. За мгновение до того, как в носу становится тепло и мокро. Он мог бы успеть сгруппироваться, или притормозить приземление руками, или приземлиться на спину… Вот только он до последнего надеялся. До последнего ждал. До последнего, сука. Приподняв голову, Тянь видит только знакомые изношенные кроссовки в считанных футах от себя – а потом эти кроссовки начинают от него отдаляться. Тянь прикрывает глаза и коротко, рвано смеется куда-то в асфальт. Он не просто второстепенный герой, имени которого никто не помнит – он второстепенный герой-мудак, который ничего другого и не заслужил. Вместо того, чтобы поймать – Рыжий уходит. Потому что ничего другого Тянь. И. Не. Заслужил. Вот теперь приходит боль. Топит внутренности до основания, заглушая боль внешнюю, которой осознать и прочувствовать Тянь так и не успевает. Экспериментатор, блядь, херов. С гениальными, сука, идеями. Вот и получил свое заслуженное – и вполне буквальное – по носу. Рядом вдруг оказываются Цзянь И с Чжань Чжэнси, они подхватывают за предплечья, помогая подняться – и Тянь позволяет им, хотя по факту он предпочел бы так и остаться здесь лежать, пока не сгнил бы до костей. Возможно, Тянь немного драматизирует – но ему можно. У него пульсация за ребрами разбилась. Когда Тянь встречается взглядом с Цзянь И – у того в глазах на смену злорадству приходит беспокойство, и Тянь резко отворачивается, не желая уловить там еще и более чем логичную жалость. Лучше уж ехидная мразота Цзянь И, чем вот это все. Плюхнувшись на задницу, Тянь упирается спиной в парапет. Проводит тыльной стороной ладони по носу, оставляя на руке разводы алого; проводит языком по губам, ощущая привкус железа. Морщится. Кажется, эти два слащавых идиота что-то говорят – но Тянь их не слушает. Тянь утыкается взглядом в асфальт, игнорируя и мир вокруг, и течение времени, и собственные мысли, мечтая об абсолютном вакууме в голове. Об абсолютном вакууме там, за ребрами. Сколько так проходит, Тянь не знает – но потом мир вдруг переворачивается. Но потом вдруг знакомые кроссовки опять появляются в поле зрения – и Тянь шумно глотает воздух. Он моргает, кажется, лишь раз, а на месте кроссовок уже – лицо с его острыми углами, с его хмуро сведенными к переносице бровями, с его янтарными глазами, в которых огонь и впрямь смазывает беспокойством. Тянь замирает. Тянь ощущает знакомые мозолистые пальцы на своем подбородке, которые хватают немного грубо и резко – но до предела осторожно. Тянь послушно и немного оторопело позволяет поворачивать свое лицо из сторону в сторону и видит, как брови сходятся к переносице сильнее, как беспокойство отчетливее сгущает свет янтаря в черноту. Рыжий так ничего и не говорит, только тянется за чем-то в пакете у себя на коленях – и Тянь запоздало осознает, что у него там антисептик и пластырь. Вместо того, чтобы уйти – как, пожалуй, и должен был – Рыжий всего лишь сходил в аптеку. И пока Рыжий обрабатывает разбитую губу Тяня и приклеивает к ней пластырь – этим пластырем склеивается разбитая пульсация за ребрами. Исцеляется беспокойством в глазах Рыжего, его хмурыми бровями, его осторожными, бережными касаниями. За ребрами с новой силой пульсирует, лихорадочно колотится – а Тянь смотрит на Рыжего и насмотреться не может. Им на плечи опускается тишина, кажется, все звуки в этот раз вовсе отключаются, Тянь кроме своего колотящегося, обновленного сердца ничего не слышит. Кроме лица Рыжего перед собой ничего не видит. В конце концов, именно Рыжий эту тишину разбивает. – Ты же специально упал, да? – как бы между прочим спрашивает он, глядя вниз и что-то выискивая в аптечном пакете. Когда уголки губ Тяня дергаются – боль из залепленной пластырем ссадины простреливает челюсть. Теперь, когда внутренняя боль приглушается – внешняя становится ощутимее, отчетливее, но Тянь не против. Внешнюю терпеть проще. – Думаешь, я настолько придурок? – с неожиданной для самого себя легкостью и весельем спрашивает Тянь, и Рыжий вскидывает на него взгляд, в котором беспокойство сменяется скептицизмом. – Да, именно так и думаю, – хмыкает он невпечатленно, и Тянь улыбается шире. Нужно было сразу понять, что Рыжий догадается. Нужно было. – Думал, ты меня поймаешь, – отвечает Тянь, и хотя он все еще пытается звучать легко и весело, в голос все равно пробивается что-то болезненное. Судя по тому, как брови Рыжего опять к переносице сходятся – это не проходит мимо его внимания. – Я всегда поймаю, Хэ Тянь, – неожиданно серьезным голосом произносит Рыжий, и от того, насколько твердым, уверенным взглядом он смотрит, что-то внутри тепло искрит. Потому что этому взгляду невозможно не верить. Потому что Тянь вдруг не знает, почему вообще сомневался – сколько раз Рыжий его уже ловил? Даже если далеко не всегда буквально – ловил куда более важно, фундаментально, чем буквально. Потому что Тянь вдруг чувствует вспышку вины за это сомнение – но ее волной тепла и нежности легко смывает. Но потом Рыжий вдруг тянется рукой вперед, к Тяню – и Тянь непроизвольно навстречу этой руке подается, и Тяню дыхание чуть-чуть, очень глупо перехватывает, и… …и Тянь получает легкий, почти неощутимый щелчок пальцем по лбу. – Но если ты по собственной глупости собрался набивать себе шишки – то всегда пожалуйста. Хули я мешать-то буду, псина ты сутулая. Тянь смеется, в этот раз – легко, свободно и искренне. Подается вперед, притягивая Рыжего к себе, укутываясь в него. И хотя Рыжий ворчит что-то о крови, в которой Тянь изгваздает ему всю рубашку – оттолкнуть он не пытается. На заднем плане слышатся ехидные, но беззлобные и какие-то даже нежные комментарии Цзянь И, слышится флегматичное, но будто бы мягкое хмыканье Чжань Чжэнси. Но Тянь считывает это разве что краем сознания. Ошалело улыбаясь Рыжему в ключицу, он мурлычет довольно: – Такой хороший. Хороший настолько, что верить иногда в существование Рыжего сложно – но Рыжий снова и снова свое существование доказывает. Снова и снова Тяня ловит – и шишки его обрабатывает, которые Тянь по собственной глупости себе набивает. Они не идеальные главные герои с экранов, и у них тут не слащавый ромком – у них тут реальность, горечь которой иногда приходится горстями глотать, пока кроме этой выжженной горечи ничего внутри не остается. Но пока Рыжий здесь. Пока он позволяет себя держать. Эта реальность лучше любых ромкомов.