Чертополох

Айзава давится горечью лепестков и изо всех сил пытается не задохнуться от противного лекарственного вкуса. Херово. Он косится на обомлевшую девушку и ругается про себя за неосторожность. Азэми подходит ближе, с опаской заглядывая в тёмные глаза, и Айзава прижимает ладонь ко рту: розовые узкие лепестки всё равно прорываются наружу и падают на пол. Девушка поджимает губы, не зная, стоит ли вообще акцентировать на этом внимание, но сердце судорожно сжимается прежде, чем неистово забиться. Сотриголова смотрит волком, сплёвывая в серый старый платок остатки растения. Больных сторонятся. Пусть это не вирус, как думали долгие годы, но болезнь всё равно страшна и невыносима. Навряд ли Айзава буравит её тяжёлым взглядом из-за страха, скорее выискивает в её жестах жалость, чтобы связать на месте и выбить всю дурь из головы. Девушка стоит прямо и напрягает лицо, чтобы хотя бы изобразить равнодушие. Азэми заправляет волосы за ухо и облизывает губы после чего, оглушает тишину хриплым голосом: — Ханахаки? Айзава молчит, и от этого становится до одури горько. Печально, очень печально, что такое произошло именно с ним. Как, чёрт возьми, такой холодный и суровый человек вообще мог заболеть цветком? Айзава и сам не знает, но ничего не может поделать. — Давно? — Я не обязан говорить, — холодно швыряет Шота, и с болезненным стоном наблюдает, как девушка понимающе кивает, поджимая губы. Переживает. Не обижается. Шота скалится, отворачиваясь и качая головой. Он даже не может злиться на неё за эту доброту, не может обвинять в своих чувствах. Давно. Для больного цветами — давно. Пять лет, но об этом он ей не скажет. На самом деле, с цветами столько не живут, но Шота, по видимому, был исключением. — Тебе лучше молчать об этом, — предупреждает он, и девушка соглашается. Айзава-сан всегда был к ней доброжелателен, насколько это позволял его характер, и Азэми пытается отстраниться от удивления. Он никогда не говорил с ней так враждебно, даже при знакомстве. Она ведь была у него на хорошем счету, так он однажды выразился. Девушка подходит ближе к его рабочему месту и предусмотрительно оглядывает мрачного мужчину. Уставший и невыспавшийся, с красными сухими глазами и опущенным измученным лицом. Вполне себе неплохо для Айзавы. Он стоит прямо, напряженно, и словно пытается отпугнуть её тяжёлым взглядом. Слишком измотан, чтобы тратить на что-то силы, и это придаёт ей смелости. Азэми забирает из рук мужчины незаполненные бумаги и откладывает на низкий стол. В его офисе до безобразия пусто, но два больших окна напротив друг друга дают больше света и тепла, чем уют других офисов. Если она проявит жалость, скребущую сердце, он её выгонит, поэтому Азэми стойко отражает холод в его глазах своим поведением и голосом. — Я понимаю вас, — осторожно подмечает она, но почему-то не получает недовольства и раздражения в ответ на свои примитивные попытки поддержать. Айзава смотрит внимательно и безэмоционально, как патрульный перед входом в министерство, куда ей приходиться ходить каждую неделю. Словно видит насквозь. Сотриголова не моргает, то ли забывает, то ли активирует причуду, которая ей совсем не страшна. У неё редкая причуда, созданная для сотворения, для письма. Для социальной жизни, которую он так сторонится. Ей хочется дарить свет и удерживать равновесие в мире словом, но она работает на бюрократию и заполняет бумаги по щелчку пальцев. Потому что за это платят деньги, от которых она почему-то зависит. — Понимаешь. Тоже безответно влюблена и умираешь? — от злобы и насмешки в его голосе девушка пристыженно замирает. — Влюблена, — признаётся она тихим крадущимся голосом. Айзава не реагирует, смотрит на неё с высоты своего роста и молчит. — Но не умираю. Шумный выдох, похожий на перекатывание морских волн, сдаёт его минутный страх. Только сейчас, начиная дышать от облегчения, Айзава моргает и опускает тяжёлую голову. Она будет жить в любом случает, и от этого ему становится до дрожи легче. Девушка внимательно смотрит ему в глаза. Улыбки неуместны, но она приподнимает уголок губ. Не все безответно влюблённые больны. Гены — утверждают врачи, но Айзава слабо верит в их утверждения. Должно быть что-то иное. Объект его безответной любви печально вздыхает и сцепляет руки в замок. Может ли она помочь? Нет. Даже если Айзава признает, что любит её. Даже если поклянётся, что не жалеет о встрече с девушкой. Он сам её нанял. Он сам не отказался от печатных услуг. Он сам влюбился и мечтал о ней, не осознавая своих чувств, пока не проснулся ночью от удушливого кашля. Перед каждым заданием он старается встретиться с ней, потому что кашель отступает и не мучает его дольше обычного. Он сам открыл этот чудодейственный рецепт и нигде не видел научное ему подтверждение. Азэми дружелюбно смотрит и не прячет глаз, выискивая в голове хоть что-нибудь подходящее. Айзава всегда был сильным и одиноким. И нужны ли сейчас ему её утешения? — Я знаю, что это больно, — кивает она скорее сама себе и поднимает взгляд. Айзава скалой возвышается над ней и молчит. Тихо так. Невраждебно. За годы сотрудничества они стали, наверное, приятелями. Не друзьями, конечно, Азэми понимала, что у героя есть своя тусовка, но он не гнал её за порог, как только девушка выполняла работу. И он говорил с ней. Спрашивал о жизни, об учёбе, когда она ещё училась в интституте. Но отстранённость и холодность она списывала не столько на характер, сколько на отношение к знакомой. Раньше ей казалось, что Айзава Шота относится к ней по-отечески, оберегая молодую студентку с расстояния. Он казался ей взрослым и измученным жизнью, но его неопрятный вид оказался не следствием возраста, а постоянной усталостью. И недосыпом. Сотриголова был старше её всего на пять лет, и девушка с уважением и почтением относилась к тому, что ему пришлось пережить, чтобы стать таким серьёзным и зрелым. Часто она видела в его глазах иссохший пергамент, где были расписаны идиомы, которые она учила в школе, а затем и институте. Стесняясь, девушка дотрагивается до его лент и просит их снять. Айзава терпеть не может, когда между ними возникает удушливое напряжение, поэтому легко освобождается от управляемого оружия и бросает его на стул, на котором часто сидит она. Иногда клиенты. Его равнодушие чуть приободряет девушку, Азэми цокает каблуком туфли и резво сбрасывает обувь, становясь ещё ниже, и деловито откидывает волосы Шоты с плеч на спину. Она всегда храбрится и строит из себя весёлую девчонку, когда воздух вокруг тяжелеет, и Шоте от этого правда легче. Ему хочется улыбаться и ходить с закрытыми глазами, успокаивая зуд, пока она щебечет и насмешливо фыркает. Ей не понять того, что сидит в Айзаве, но больше, чем она даёт, ему и не нужно. — Надеюсь, вы меня не прогоните, — весело смеётся она, подталкивая мужчину в сторону синего спальника, и просит сесть. Айзава послушен. Она делает всё, чтобы нарядить печаль осознания в какую-то игру, и он поддаётся. Шота никогда не гнал её прочь, даже когда хотелось кричать от бессилия. Потому что она ни в чём не виновата, и делает то, что ему действительно нужно. Заполняет бланки для министерства. Говорит тихим мурчащим голосом, который не раздражает слух. Не надевает блестящих украшений, что могут ослепить его отражением солнца. И просто… есть. Она есть. Айзава думает, что они друзья. — Закройте глаза, — командует девушка, тут же одёргивая себя и добавляя намного мягче, — пожалуйста. Шота недоверчиво щурится, на всякий случай оглядывая её фигуру на предмет оружия, и откидывает голову назад, упираясь затылком в стену. Она сидит перед ним, на его спальном мешке, между его ног, и поправляет неудобную узкую юбку, сдавливающую бёдра — Айзава слышит. — Представьте, — дрожащим голосом просит девушка, и её замешательство заставляет его напрячься, — что перед вами тот, кого вы любите. Мужчина недоумённо распахивает глаза и пытается встать, но Азэми давит ему на плечо и закрывает воспалённые глаза рукой. Хотел бы, с легкостью ушел, понимают оба, но молчат. Айзава с горечью ощущает вкус чертополоха во рту и морщится. Ему не нужно представлять. — Представил, — коротко бросил он, несколько раз моргая и щекоча ладонь девушки ресницами. Азэми осторожно отнимает руки, и он замирает, желая продлить мгновение, и едва не задыхается, когда ладонь ложится ему на грудь. Его выдержка стоит дорого, выдрессированные чувства не смеют брать верх над контролем, но так хочется, до безумия хочется быть любимым. — Я постараюсь молчать, — обещает она, и Шота подавляет в себе желание покачать головой. Говори. Говори. Айзава приникает к ладони, что легла на щетинистую щёку, как кот, жаждущий ласки. Девушка улыбается, понимая, что, несмотря на скепсис, мужчина подошёл к её словам со всей ответственностью. Она гладит цветок через мышцы и рёбра, и проводит пальцами по скуле, где остался шрам после недавнего инцидента в школе. Айзава понимает, что ей лишь жаль его, но все равно воображает в её прикосновениях любовь. Руки проводят по распущенными волосам, и Шоте кажется, что его потряхивает — волосы на загривке встают дыбом, но он не позволяет себе обнять любимую. Любимую? Айзава несовместим с этим странным словом. Он чувствует на лице её прерывистое дыхание, словно она боится вдохнуть рядом с ним, и приоткрывает глаза, наблюдая сквозь ресницы за сосредоточенным лицом. Пальцы медленно скользят по плечам, успокаивающе касаясь напряжённых мышц. Шоту накрывает мягкость сновидения, и ему приходится бороться с усталостью, концентрируясь на холодных кончиках пальцев, греющихся о его шею. Желание обхватить их и согреть своим дыханием он в очередной раз подавляет, напрягаясь в спине и невольно вытягивая позвоночник. Девушка, словно в недовольстве, чуть сильнее давит на его плечи, сжимая их через ткань формы, и приближается, чтобы было удобнее. Вкус горького чертополоха щекочет глотку и тоже тянется к Азэми, чтобы ощутить её нежность. Девушка упирается носками в пол и садится на приподнятые пятки, становясь чуточку выше. Она склоняется к его уху и замирает, не понимая, в какую сторону лучше двигаться. Она бы обняла его, крепко-крепко, пообещала бы, что всё будет хорошо, но это так прозрачно и эфемерно. Такому люди уже не верят. — Какой цветок? — шёпот щекочет ушную раковину, словно выстрел в упор, и Айзава судорожно вдыхает. «Чертополох». Несусветная гадость. Азэми на мгновение замирает, даже издаёт сдавленное возмущение, но выбрасывает мысль из головы, забывая, что означает её имя. Лишь совпадение. Он чувствует её дыхание, чувствует исходящее от тела тепло, и несильно ударяется головой о стену, стараясь дышать ровно и размеренно. Волосы шевелятся от её движений, и Аземи осторожно убирает чёрные пряди от его лица, чтобы не чихнуть от щекотки. Лёгкие у Айзавы напряжённо стягиваются, желудок опускается и страшно подрагивает, вторя рукам, не смеющим прикоснуться к женщине. Шота ровно дышит, слыша и ощущая немой скрип застывших от желания остановить мгновение лёгких. Азэми неудобно сидеть на напряженных ногах, колени едва ли не скрипят от нагрузки, но она старается действовать аккуратно, чтобы профессиональный герой не узнал в её движениях Азэми. В идеале она должна напоминать безответную любовь Айзавы, но девушка не знает о ней ничего, и просто старается быть тише воды и быть непохожей ни на что. Мужчину её неловкие упражнения в статике явно раздражают: большие ладони с силой обхватывают её локти и встряхивают, заставляя сесть удобнее и опереться о его торс. Айзава сразу убирает руки и молча вслушивается, ожидая её дальнейших действий. Представьте, что перед вами тот, кого вы любите… — Горький, — слышит он глубокий голос и ощущает вязкость во рту. — Горький вкус ненавистного растения ведёт вас в сторону любви. Шота замирает, отчаянно вслушиваясь в слова. Нежным флёром, неоправданной роскошью, голос окутывает мужчину и баюкает самым нежным способом, что ему доступен. Горячее дыхание мягко ударяется о его кадык и обнимает шею, проникая вибрацией под кожу и смазывая горло жиром лести и лжи. Азэми его не любит, но Шота представляет обратное, доверяя трепетной нежности. — Она сидит перед вами. Он неосознанно кивает, соглашаясь с каждым словом и потираясь щекой о тонкие пальцы, блуждающие по левой стороне лица от лба до нежной кожи за ухом, по щетине, приятно склоняющей волоски вслед за движением руки. Боже, какие нежные и желанные. Она касается скул и проводит большим пальцем по тёмным кругам под глазами. Айзава поворачивает голову, слегка касаясь её ладони губами, и вдыхает её запах. Чертополох. В последнее время всё пахнет чертополохом, и сейчас ему кажется, что это самый прекрасный запах, что может быть. — И вы чувствуете, целебный запах горькой травы. Ваш любимый запах, что всегда с любимой. Он слабо стонет, чувствуя шевеление в груди. Чертополох по-прежнему горький, но ведь это его любимый вкус и запах. Целебный? Айзава снова поворачивает голову, утыкаясь носом в тонкую шею девушки, едва не касающуюся губами его уха. По телу бегают приятные мурашки, оседая в животе. Азэми отстраняется, гладит его лицо и шею, и Айзава пылает изнутри. Пальцы подрагивают, сопротивляясь желанию коснуться её тела, её лица. Айзава тянется вслед за ней, касаясь холодным кончиком носа горячей кожи, и дышит, млеет, как кот от кошачьей мяты. Она целует его с особой нежностью, с любовью, и вместо страсти он чувствует растекающуюся в груди лаву. Она напряжена и спокойна одновременно. Следит за его реакцией, пытаясь подстраиваться под чужие движения. Всё это до безобразия абсурдно и безнравственно, почти порочно, но её касания легки, как ветер от крыльев бабочки, и никто не может обвинить их в нечестивости. Никто не увидит. Никто не поймёт. Она — милосердная Каннон, дарящая своим присутствием спокойствие страждущим. Она дарует любовь. Айзава помнит лекции в старшей школе. История никогда не была его любимым предметом, но он всё ещё помнит многое. В буддийских поверьях Каннон помогает людям, появляясь в тридцати трёх образах. Существует много рассказов о том, что богиня в вещем сне посылает счастье молящимся, но счастье это иногда окупается слишком высокой ценой. Шота притягивает Азэми и усаживает к себе на бедро, прижимаясь губами к её мягкому поцелую. Она почти не напрягается. Образ Манэки-нэко, неразрывно связанный с милосердной богиней, призывно помахал лапкой, и Азэми осторожно погладила Айзаву по голове, по спутанным волосам, расчёсывая напряжённые мысли. Мягкое прикосновение губ повторяется вновь, и Айзава отбрасывает воспоминания со школьной скамьи — она не величественная богиня. Азэми простой человек, дарящий ему человеческое тепло, а не благословение небес. Она такая же как он, и нет ничего непристойного между ними. Ничего, что касалось бы других, со всем они разберутся самостоятельно. Шота отдает себе отчёт в действиях, он полностью себя контролирует, но приоткрывает рот, касаясь горячим языком тонких губ. Азэми вздрагивает, отстраняясь, и Айзава закрывает свой поганый рот, прижимаясь к щеке девушки одними губами. Он чувствует, как щетина царапает её кожу, но прижимается ещё сильнее, выводя носом на её скуле узоры. Совсем не страшно, немного горько, но тепло, как от травяного чая в родительском доме. Шота не чувствует головокружения, но пространство вокруг них всё равно пульсирует, вторя дрожащим телам. Девушка слегка вытягивает губы, тихо прикасаясь к приоткрытому рту мужчины. И отстраняется. И вновь прижимается губами, словно не зная, с какой стороны подойти, чтобы было удобнее. Шота замирает и даже задерживает дыхание, чтобы она выбрала удобную для себя позу. Ему абсолютно всё равно, где в следующий раз его поцелуют эти губы. Шота благодарен каждому касанию и только надеется не спугнуть её больше. Не открыть глаз. Не быть слишком настырным и жадным, потому что всё, что сейчас происходит, очень похоже на сон, что может разбиться от любого раздражителя извне. Шота на мгновение открывает глаза только чтобы убедиться, что перед ним действительно она, а не кто-то другой, и слышит собственный хриплый вдох, словно со стороны. — Не смотри, — шепчет она, и сама закрывает глаза, — собьёшься. Тонкие руки не обнимают, а просто лежат кольцом вокруг шеи. Натренированные предплечья не стискивают, просто придерживают возвышающуюся над Айзавой девушку. Она не целует, а так, пробует, морщась от горького привкуса трав. Её губы отстраняются с тихом влажным звуком, через секунду увлажняя уголок его губ, и от этих раскалённых касаний его колотит и бросает в жар. Айзава всё ещё держит себя в руках и контролирует каждый жест. — Она говорит, что тоже любит, — обещает любимый голос, и Шота замирает, понимая, что на этом сеанс жалости окончен. Азэми обнимает его голову, и он упирается лицом ей в грудь, крепко прижимая женщину к себе и пытаясь забраться в её сердце. Пожалуйста, люби. Люби. Айзава помнит, что у неё есть жених, за которого она согласилась выйти из жалости. Она не сможет его бросить, потому что Риота очень слабый и не проживёт без неё. Он тоже болен цветком, и даже от словесного согласия стать женой все его симптомы исчезают. Как же это тяжело, быть причиной счастья и смерти других. Айзава не понимает, почему она позволяет себе гибнуть, чтобы не страдал другой человек, а потом вспоминает, что сам является героем. Действительно, почему? Он рад хотя бы тому, что Азэми не больна ханахаки, будучи безответно влюблённой в кого-то другого. Что за мерзкая расстановка интересов? Почему люди любят тех, кто не любит их самих? — Спасибо, — шепчет Айзава, придерживая её в объятиях и поднимая голову. Азэми сочувствующе гладит его по волосам и улыбается. Он ощущает на языке чарующую горечь чертополоха. Любимого чертополоха.

~***~

Айзава бесится внутри и позволяет себе на тренировке контролировать холодную ярость: Полночь удивлённо отступает, через раз пытаясь перейти в наступление, но Сотриголова непреклонен. Он просто в бешенстве. Потому что слабым делают поблажки и играют с ними в любовь. А ему, сильному и стойкому, достался удел медленной смерти. Потому что Айзава протянет. Про-герой сильный. Стоя под душем, Шота тупо смотрит на узор кафельной плитки. Почему он, собственно, злится? Азэми даже не знает о его чувствах. Не любит его, но всеми силами старается помочь, даже разыгрывает спектакли, чтобы ему стало легче. Горечь не пропадала, но перестала душить хотя бы на время. Сколько заботы и нежности в этой девушке. Сколько он будет влюбляться в неё, сраженный простым человеческим отношением?

~***~

в недалёком прошлом

— Азэми-сан, в последнее время ты сама не своя. Девушка поднимает взгляд, отвлекаясь от заполнения листов и мыслей о пропавшем с горизонта Айзаве. Всем может казаться, что её причуда достаточно проста, но ей приходилось вырабатывать концентрацию долгие годы, чтобы суметь заполнить хотя бы сотню страниц одновременно за короткое время. Словно читать предложение с конца и начала одновременно. Словно собирать прошлое и будущее в момент. И если письмо, которым она сейчас зарабатывает, само словно помогало в освоении причуды, то перенести ощущения и мысли с помощью живописи у неё не получалось до сих пор. Всё было не то и не так, чтобы написать картину причудой, не нужно было владеть руками, но владеть своими мыслями, полностью охватывать процесс и идею… Азэми иногда казалось, что она сама не знает, что хочет показать. — Тебе всего двадцать пять, — проблеяла девушка, видя собственное отражение в безупречно белых зубах. Эктоплазм издал громовой рокот, означавший удивление. — О! Простите, я задумалась о возможностях своей причуды. Айзава-сенсей сказал, что я ещё молода, и у меня есть время… — Он хороший учитель, — кивнул Эктоплазм. — Но для тебя он Сотриголова, герой. Он рассмеялся, когда девушка испуганно прижала ладони ко рту. На самом деле Айзава, по заверению того же Эктоплазма, к двадцати в совершенстве не только овладел своей причудой, но и освоил эти адские ленты. От воспоминаний стальной хватки оружия на своём теле, Азэми ощутимо вздрогнула. — Кстати, я его давно не видела. В офисе он совсем не появляется, — как бы невзначай заметила она. — Уже три недели как документы должны быть заполнены. При слове «документы» герой болезненно застонал. Как человек рациональный, Эктоплазм понимал все плюсы бюрократии, но как пользователь проклинал её на чём свет стоит. Хорошо, что Сотриголова подсказал ему о такой необычной услуге секретаря как причуда Азэми. — Да, знаешь, дел навалилось. Сейчас пора проверок. — Вы же работаете вместе, — Азэми на мгновение закрыла глаза и щёлкнула пальцами, завершая заполнение проформ. — Можете для меня расспросить его обо всём, что… Девушка старалась не улыбаться во весь рот, скрывая лукавую улыбку под вежливым лицом, когда Эктоплазм боязливо замотал головой. Он сам однажды просрочил подачу документов, и мало того, что ему впаяли штраф, так ещё и отчитали, как мальчишку. Причуда Азэми здорово выручала. — Я могу провести тебя на территорию, ты же работаешь на министерство. С этим не должно быть проблем. — Благодарю.

***

— Медицинский кабинет? — севшим голосом прошептала Азэми, недоумённо оборачиваясь на изучающих её школьников. Вот ведь лоси, по сравнению с ними она казалась совсем мелочью. Даже общаясь с героями, она не чувствовала себя настолько слабой. Концентрация героев на один квадратный метр была сильно превышена, отчего она чувствовала себя неуютно. Хотелось спрятаться или наоборот идти с гордо поднятой головой и ни на кого не смотреть. Надо было надеть министерскую форму, чтобы выглядеть презентабельнее… Когда Эктоплазм открыл перед ней дверь в больничную палату, все мысли вылетели под скрип шестерёнок в голове и шёпот понимания. В окружении белых стен она даже не сразу заметила Шоту, сливающегося с палатой из-за белых бинтов. Он буквально был обмотан ими с головы до пят, как египетская мумия, только длинные патлы торчали тёмной шапкой. — Девочка из министерства, — представил её Эктоплазм кому-то, отчего Азэми на автомате поклонилась, даже не находя взглядом того, кому предназначался поклон. Айзава, господи, Айзава. — Я предупреждал. Их оставили одних, не дав Азэми никаких рекомендаций или наставлений. Щель для глаз на замотанном лице Айзавы красноречиво демонстрировала недовольный взгляд мужчины. Он может хотя бы говорить? — Надеюсь, вы не свяжете меня за мой визит, лент у вас сейчас хватило бы на целый батальон, — нервно улыбнулась девушка, присаживаясь на стульчик рядом с кроватью больного. Айзава никак не отреагировал, продолжая хладнокровно смотреть в точку на лбу девушки. Пытаясь подобрать слова, она с неприкрытым волнением и сожалением оглядывала его тело, искалеченное и сломанное под толщей внешнего каркаса. Она подскочила, вцепляясь пальцами в папку с бумагами, когда из-под бинтов раздался глухой голос: — Зачем пришла? Он всегда был таким. Беспардонным прямолинейным. Почти грубым. Азэми облегченно выдохнула, когда ей позволили говорить всё прямо и без утайки. Без кокетства и формальных вежливых формулировок, которые её молодая душа хотела вышвырнуть из своей жизни. Но она не могла. А Шота мог. Он был сильным. — Я волновалась вообще-то, — дрогнувшим голосом поделилась девушка, обнимая бумаги и скрещивая ноги под стулом. — От вас не было никаких вестей. Как вы себя чувствуете.? — Нормально, — стойко отмахнулся он, хотя не мог двигаться, и хрипло вдохнул или кашлянул, как старый цепной пёс. И добавил куда мягче. — Можешь посидеть пока, тебя так колотит, что пол дрожит. Азэми надрывно рассмеялась, ссутулив спину. Тогда она не стала его расспрашивать, лишь говорила какую-то чепуху, которую всегда говорила, приходя к Айзаве в офис. Чепуху, в которую он всегда вслушивался и не считал чепухой. Видеть её было приятно. Не хотелось даже прикрывать глаз, что вечно зудели и чесались. — Рада была вас видеть, — девушка улыбнулась, слегка склоняясь в поклоне. Она не узнала, какие у него травмы и как долго Сотриголове придётся восстанавливаться, но хотя бы убедилась, что он жив. Айзава видел в её глазах ту же тревогу, что была у его матери. Боязнь за героя, за защитника, стоящего на передовой. Работая с героями, Азэми знала, как в одно мгновение человека может просто не стать, и от этого Шоте было чуточку легче. Она знает, что такое смерть. — Поправляйтесь скорее, пожалуйста. Обещаю угостить вас в честь выздоровления! — Не спрячешься за улыбкой, Кита, — Азэми всё равно улыбнулась, медленно вдыхая и смаргивая слёзы. В её руках материализовалась маленькая бумажка, подобные использовали в древности целители и монахи. Символ здоровья и долголетия, с его молчаливого согласия, девушка прицепила к вороту рубахи, и внимательнее вгляделась в раздражённые глаза. — Может быть, хоть отдохнёте. — Закапай мне раствор, — нагло приказал Шота, и только видя её испуг, решил смягчить ленивую отстранённость, перед этим вымученно промычав и закатив глаза. — Пожалуйста. Глаза сохнут. Кожа от её прикосновений горела даже сквозь бинты, а кости опасно дрожали. Азэми помогла ему лечь, забавно боясь прикоснуться к забинтованному телу и сломать его. Капля упала в открытый глаз, и девушка тихо вздохнула, наблюдая за странной реакцией. От этого раствора глаз покраснел ещё сильнее, но Айзава благодарно вздохнул, несколько раз моргая и распределяя жидкость. — Второй, — скомандовал он. Горло саднило и тут же успокаивалось, когда она случайно задевала его шею, поддерживая голову. — Приходи на спортивный фестиваль. Не могу. Айзава знал, что спортивный фестиваль всегда выпадал на день рождения её молодого человека. Жениха… Он даже не злился, не пытается сжимал кулаки под гипсом, лишь понимающе кивал, совсем не чувствуя раздражения. Ничего страшного. Главное, что цветок успокоился, словно сворачиваясь и впадая в глубокий сон. Было достаточно того, что она пришла проведать его. Это же симпатия, никакая не вежливость, а искреннее чувство. Искренняя дружеская любовь. — Извините, — покачала она головой. — Но ужин всё равно с меня, — веселее добавила она, забавно шурша длинными серьгами, спрятанными под взъерошенными волосами. Девчонка. Мик заявился почти сразу после её ухода и восторженно присвистнул, выкрикивая пошлости на английском и беспрестанно подмигивая. Глаз у Шоты дёрнулся от его громкости. — Подружка? — поиграл он бровями и разочарованно вздохнул. — Жаль. Забавная причуда, Игараси её напугал своим штормом, она ему всё лицо опечатала. Знаешь, как убрать? Кстати, как твой кашель? Тринадцатый жаловался, ты спать мешаешь. Исцеляющая девочка старчески вздохнула, шлёпая сухими губами, и покачала головой. — Хорошенькая, — с горечью произнесла она, глядя в бесстрастные глаза своего пациента.

~***~

— Прийди, пожалуйста, — ровным голосом сообщает он свою просьбу, и сбрасывает трубку. До её визита как специалиста ещё две недели, но ведь иногда она заглядывала к нему просто так. Айзава лелеял воспоминания их прогулок. Просто так. Почему нет? Азэми просто предлагала, а он соглашался. Соглашался и влюблялся всё больше, добровольно погружаясь в это чувство. В том была своя рациональность, и он её явственно ощущал и видел. Когда тихая радость стала столь важной? Для неё он поставил в офисе диван. Азэми прибегает скоро, растрёпанная, домашняя и очень тёплая. Испугалась и примчалась, сейчас оглядывая вполне здорового и живого героя. — Шота, что случилось? Ему не нужно слов, чтобы объяснить. Ему снились её касания. Ему снился её голос, но чем больше он видел её во сне, тем больше наступали цветы, требуя подрезать их женской ласковой рукой. Просто побыть рядом. Просто представить, что между ними есть любовь. Голова лежит на её коленях, он упирается лицом в живот девушки. Теплый, мягкий. Пальцы гладят пряди чёрных волос, и ему кажется, что цветок чертополоха любит его. Айзава просит её говорить, и Азэми не придумывает ничего лучше традиционного пения и детских потешек. Она обещает подготовиться к следующему разу и наклоняется, запуская руку в чёрные волосы и оттягивая спутанные пряди. Айзава обнимает одной рукой её талию и сильнее упирается в женский живот, шумно дыша и оставляя горячие следы дыхания на коже. Через футболку он чувствует её запах. Азэми совсем не пахнет чертополохом, она пахнет человеком. Любимым человеком. Айзаве становится интересно, умрёт ли он прямо на месте, если она отвергнет его. Или, как и с Риотой, с которым они не могут пожениться уже четыре года, она начнёт его жалеть и задаривать любовью? Жалость больно жалит, на самом деле, и железными тисками сжимает гордость. Айзаве плевать на Риото, наверняка ожидающего свою невесту в маленькой светлой квартире. Плевать настолько, что он забывает о нём мгновенно и даже не ревнует девушку, лишь шумно вздыхает, ощущая жжение сухих глаз. — Закапай, пожалуйста. Он не притворяется, что представляет перед собой любимого человека, просто не говорит часть правды, потому что в этом нет смысла. Айзава ложится на спину, укладывая голову на её ноги, и пристально наблюдает за сосредоточенной подругой. Почти любовницей. Азэми волнительно убирает волосы с его лица и придерживает веки пальцами. — Быстрее, — от стали в его голосе она не становится шустрее. Закрывает ему обзор узкой ладонью, через которую проникает свет, и медленно выдыхает, напрягая и сжимая бёдра. Ему кажется, что девушка догадывается о причине его цветов в легких, но Айзава молчит, чтобы не лишиться хотя бы того, что она решила дать в сочувственном жесте. — Не бойся. Просто сделай это. Она забывает о собственном правиле говорить меньше о себе, и жалуется на страх причинить боль. — В глазах душа, — тихо шепчет она, низко склоняясь и мягко надавливая на стенки флакончика с раствором. Мягкое обволакивание на секунду сменяется жжением и тут же спадает, когда он закрывает увлажнённый глаз. Лоб охлаждается поцелуем, а волосы шевелятся от осторожного прикосновения пальцев. Второй глаз он закапывает сам, не в силах ждать очередную возню и осторожность. Забота, пусть и приятна, но глаза и правда болят, словно трескаясь на куски. — Твой жених знает? — Айзава спрашивает скорее чтобы отвлечься. Ему достаточно того, что она здесь, но Азэми напряженнее, чем всегда. Она отвечает так быстро, словно думала только о Риоте: — Нет. Девушка прячет взгляд и сожалеет, но всё равно с любовью, ему так кажется, гладит его дурную голову и продолжает петь. Безответно влюблённые — дураки, искренне думает он. Потому что нет ничего более нелогичного и глупого, чем любит то, что не может принести тебе счастья. Лучше умереть на задании, чем от тоски по женщине. — Жалеешь? — Мн… нет, — пальцы ощутимо пробегаются по виску и скуле, цепляя длинные волосы. Айзава почти засыпает, поворачиваясь лицом к её животу. Этого достаточно. — Не боишься, что я расскажу? Айзава думает, что Азэми, поддавшись жалости в их прошлую встречу, надеялась, что всё ограничится только тем, что случилось. Надеялась, что это больше не повторится, и ей не придётся винить себя в измене. Было ли это предательством? Нет. — Хотите прекратить? — В кого ты влюблена? Бёдра ощутимо подскакивают, ударяя его по голове и заставляя проснуться. Айзава смотрит на неё снизу, его пальцы лениво гладят бедро в объемных штанах. Под тонкой тканью он чувствует подрагивание поджилок, и закрывает глаза опаляя живот горячим дыханием прежде, чем она соберётся с мыслями. — Зачем тебе это? — переводит он тему, чтобы Азэми не хлопнулась в обморок. — Я читала, — выдохнула она, стараясь не повышать голос, — очень много читала про цветок. Есть множество способов отсрочить болезнь, но из-за её редкости люди мало что знают, да и научные труды напоминают… романы. Фантастику. Книги мне ответа не дали, и одна женщина рассказала мне, что живёт уже двадцать лет с ханахаки. Представляет во время, — она запнулась, мыча себе под нос. Мягко накручивая прядь волос мужчины себе на палец, она словно вытягивала его из реальности: блаженные импульсы утягивали его далеко от холодного разума, но Шота держался, цепляясь за её слова. — Во время общения, представляет любимого. — Что за женщина? — С улицы красных фонарей, — раздраженно фыркает Азэми, смущаясь и бурча. Нога опять начала неровно стучать по полу, отдаваясь стуком в голове Айзавы. Он недоумённо повернул к ней голову, и руки девушки насильно прижали лицо мужчины к своему животу. — Не спрашивайте. — Ладно, — осело горячим облаком под футболкой. — Не увиливай от ответа, зачем? — Я к тому вела, что многое знаю. Тем более, у меня свой пример под боком. Я же знаю, какие это мучения, а вы мне дороги. Очень. Вам я хочу помочь, правда. Дорог. В груди горячим паром распространялась довольство и тихая радость. Такая же обволакивающая и призрачная, как туман. — Боишься? — Ну, немного, — она снова запустила пальцы в его волосы, посылая табуны мурашек по всему телу. Айзава вздрогнул, поворачивая лицо и упираясь ей в пах, но был стремительно отстранён. — Если Риота узнает, это убьёт его. Ведь всё ясно. Он ей тоже очень дорог. Настолько, что она готова выйти за него замуж, лишь бы сохранить чужое сердце. — А вы в кого влюблены? — Неважно, — ворчливо бросает Айзава, теперь уже всеми силами пытаясь заснуть, но Азэми быстро будит его, вцепившись в плечо и тряхнув так, что в суставе что-то хруснуло. — Важно! Я, между прочим, должна этого человека хотя бы чуть-чуть напоминать. Извините, конечно, но с фантазией у вас беда. — Ты похожа, — мрачно произносит Айзава, разлепляя красные глаза и оценивающе оглядывая девушку. — Если что, скажу. Она всё равно дарит счастье. Мне дарит счастье. Мысли проносятся в его голове скорым поездом и гасятся, когда он засыпает на её коленях, чувствуя легкий вес женской руки на своём плече. — Спасибо. За всё. Мне легче.