Con amore, или О любви

Апрель 1921

– Эх, жаль тут нет книг с того света, – ни с того ни с сего выдал Эд, задумчиво уставившись в потолок. Ал удивлённо покосился на старшего брата. Тот лежал на спине поперёк их кровати, заложив руки за голову, и в кои-то веки ход его мыслей младший восстановить не мог. – А зачем тебе книги с того света? – мягко улыбнулся он, откладывая ручку и разворачиваясь всем корпусом к Эдварду. – Захотелось почитать разве алхимические трактаты про то, как людей в золото переплавляли? – Да не, – Эд махнул ему рукой, – меня от алхимии уже подташнивает… ну, не подташнивает, на то я и государственный алхимик, конечно, но… мне художественного хочется. – Художественного? – переспросил Ал, хмурясь, словно пытался что-то вспомнить. – А у нас разве мало художественного? Вон в моей комнате все полки заставлены… – Да оно-то да, – Эд перевернулся на живот, подложил руки под подбородок и грустно уставился перед собой, – да только я хочу конкретное, то, что уже читал. – На тебя это не очень похоже, – Альфонс выключил настольную лампу, подошёл к кровати, сел рядом с братом и провёл ладонью по его макушке. Эд прикрыл глаза от удовольствия, и Ал дёрнул уголком губ. – А что ты конкретное хотел перечитать, братик? – Да… не бери в голову, – старший разве что не мурчал от бережных и ласковых касаний младшего – Ал гладил его по спине. – Нет, ну правда, мне же интересно, чего ты? – Альфонс картинно насупился, и Эд, как раз в этот момент приоткрывший глаза, рассмеялся. – Ну не дуйся, булочка моя, – он чуть подвинулся и уткнулся носом в бедро Алу. – Я не дуюсь – а ты расскажи. – А смысл?.. – Мне интересно, что могло тебя так зацепить, что ты вдруг захотел перечитать. – Ну… – Эд замолчал, перехватывая ладонь брата и оставляя на тонком запястье лёгкий поцелуй. Ал даже слегка покраснел, но ладонь не отнял, и Эдвард с умилением несколько секунд смотрел, как расцветает на губах самого близкого и дорогого ему человека смущённая улыбка, прежде чем признаться: – На самом деле… это были новеллы этого немца, Томаса Манна. Помнишь?.. – Это тот, который, по словам библиотекаря, наделал такой шум в 1911 у них? – Альфонс свободной рукой поправил Эду растрепавшуюся чёлку и с изумлением отметил, что тот тоже отчего-то покраснел. Чтобы не смущать старшего, Ал ободряюще ему улыбнулся, взглядом прося продолжать. – Ага, он, – Эдвард опустил глаза. – Ну, и… я не помню, почему, но его проза очень меня впечатлила. Я даже… – Я помню, – вдруг перебил его Ал. Эд изумлённо вскинул на него карий лучистый взгляд. – Помнишь? – в недоумении переспросил он. – В каком это смысле? – Это был довольно забавный эпизод, – Ал пожал плечами и провёл кончиками пальцев по щеке брата. Горячие от прилившей крови и бархатные – он иногда мог позволить себе роскошь не прятать распирающей грудную клетку изнутри нежности. – Больше двух чувств? – хмыкнул тот, немного ёрзая, чтобы положить голову на колени Альфонса. Он тянулся за лаской с такой же радостью, как младший отдавал её. – Определённо, – Ал кивнул. – Ты, может быть, думал, что я не обратил на это внимания… но меня это тогда изумило. А потом… – Да ты расскажи, что было, – нарочито нетерпеливо фыркнул Эдвард, на самом деле преданно глядя снизу вверх в такие же глубокие, как и у него, карие глаза Альфонса. – Ну хорошо, – сдался тот с тихим смехом. – Мы ехали тогда в поезде в направлении Франции, и ты с головой ушёл в книгу. Мне жутко хотелось с тобой поговорить, но я не хотел тебя отвлекать – очень уж ты был увлечён. Я только разглядел исподтишка, что у тебя в руках «Новеллы» Манна. Красная такая книжка в хорошем переплёте. А потом… – … пресвятой Фламель, Ал, неужели ты это запомнил? – Эд, давясь истерическим смешком, бордовый как свёкла, прижался лицом к животу Альфонса. – Эй, мне щекотно! – хихикнул тот, передёргивая плечами. – Конечно я запомнил, ты на меня из темноты так таращился, что я всерьёз подумал, что тебе плохо – но почему-то не решался спрашивать, слова в горле застряли… – Почему? – неожиданно серьёзно поинтересовался Эдвард, вновь откидываясь на спину, чтобы видеть лицо младшего. – Я… было что-то странное? Я тебя напугал?.. – Не то, чтобы напугал – разве что я переживал за тебя, – в глазах Ала мерцали какие-то странные огоньки, от которых у Эда всё внутри переворачивалось. – Но… я не знаю, как тебе объяснить. У тебя был взгляд даже не из Ренессанса, а какой-то… вот как сейчас! – То есть? – Эдвард удивлённо заморгал. – То есть… – Ал задумался, подбирая слова, машинально пальцами перебирая пряди отросших волос брата. Внезапно он наклонил голову и так лукаво и весело улыбнулся, что у Эдварда сердце сначала пропустило пару ударов, а потом забилось в бешеном ритме («Надо будет спросить у Флетчера, не тахикардия ли это,» – подумал он про себя). – Тогда я не понял, потому что был дурак. Зато потом… уже несколько лет спустя, когда я прочитал эту книгу… – Ты прочитал?.. – голова у Эда соображала сейчас плохо, потому что в ней взлетали и рассыпались мириадами огней фейерверки. Кто давал ему право так смотреть?.. впрочем, такая же мысль мелькала у него и тогда, давно. Но сейчас она помешала ему уловить всю необычайность слов Ала. – Конечно я прочитал, – кивнул тот, не переставая улыбаться. Несмотря на сгущающиеся сумерки, Эдварду казалось, что в комнате светло, как днём, – таким внутренним светом было озарено лицо младшего. – Ты что, думаешь, я мог пропустить книжку, от которой горели глаза моего братика?.. Эд не нашёлся, что ответить, поэтому Ал, выждав пару секунд, негромко продолжил: – … так вот, когда я, спустя пару лет, прочитал эту книгу, мне всё стало ясно. – Всё?.. почему ты так решил?.. – Потому, Эд, что я прочитал эту книгу вовремя – после того, как впервые тебя поцеловал. В голове Эдварда одним махом стало пусто. Сердце было готово выпрыгнуть из грудной клетки. А Ал всё смотрел своими невозможными глазами, и… – После? – до Эдварда вдруг дошло. – Как же ты мог прочитать после, ведь мы с тобой впервые поцеловались уже после возвращения домой… и разве же ты мог знать, что именно я чита… Он так и замер с открытым ртом, когда Ал легонько коснулся пальцем его губ. – Если ты меня отпустишь буквально на минутку в мою комнату, то я смогу тебя удивить… Я схожу? Эд колебался буквально пару секунд. – Хорошо, – выдохнул он, нехотя приподнимая голову, чтобы брат мог встать. – Но не задерживайся. – Разве я могу задержаться, когда меня ждёшь ты? – Альфонс потрепал Эдварда по макушке, задумался на секунду и прежде, чем встать, наклонился и поцеловал его в уголок губ. – Я мигом!.. – и только после этого скрылся за дверью в направлении соседней комнаты. Он мог бы этого и не говорить – Эдвард был готов ждать его хоть вечность, мечтательно прикрыв глаза и глупо счастливо улыбаясь. За один этот поцелуй можно было отдать всю жизнь и всю душу… Но Ал вовсе не требовал от него таких жертв. Он сам был на них готов. Потому не прошло и пяти минут, как Альфонс уже сидел рядом со старшим. – Зачем ты включил свет? – проворчал Эд, жмурясь от неяркого света ночника. – А ты взгляни, что я принёс. Эдвард нехотя приоткрыл веки – и ахнул, садясь до того резко, что едва не стукнулся лбом со склонившимся над ним Альфонсом. – Ал, но откуда?!.. И как?!.. – Да тише, братец, убьёшь нас обоих, – рассмеялся Ал, мотая головой, которую едва успел отдёрнуть, чтобы не сшибиться с Эдвардом, и вручил ему книжку в красном переплёте, на которую тот смотрел так, словно это был утерянный легендарный трактат Фламеля. – Да как… ты после той поездки собирался сдать эту книгу в книжный… – И сдал ведь! Я же не хотел, чтобы ты… – Я знаю, что сдал, – серьёзно кивнул Альфонс. – Это было трудно. Мне пришлось прятаться от тебя по всем закоулкам, чтобы ты меня не заметил, потом упрашивать изумлённого букиниста продать мне эту книгу, боясь, что ты сам в любой момент можешь передумать и вернуться, а потом лететь сломя голову назад в гостиницу дворами и через заборы, чтобы ты не заметил моего отсутствия… – Так вот откуда у тебя тогда была та царапина на щеке! – Эд во все глаза таращился на младшего. – … да, оттуда, – тот смущённо опустил глаза, но голос его звучал весело и почти… игриво? – Извини, что соврал тогда, я очень боялся, что ты узнаешь, что я сделал… А с тех пор эта книга лежала в моём чемодане под свёртками с одеждой. Я не решался её доставать, потому что мы всё время были вместе или недалеко друг от друга… а потом вся эта история с нашим возвращением и с твоим… – он запнулся, вдруг сглатывая и отворачиваясь. – Похищением, – тихо закончил за него Эд, подаваясь вперёд и целуя Ала в щёку. – Не бойся, эта история мне уже не причиняет боли – она мне подарила тебя. Ал нервно тряхнул головой, но спорить не стал. Эд знал, что он никогда с ним не согласится. Слишком многое тогда было поставлено на кон и слишком много они оба тогда выстрадали. И конечно старший знал, что Альфонс винит во всём себя. Но сам он – сам! – в глубине души был даже самую чуточку благодарен Зависти. – И… в общем… – когда Ал справился со своими эмоциями, он вновь повернулся к брату и исподлобья заглянул в его глаза, – эта книжка тогда была в моём чемодане… я почти забыл про неё, ведь чемодан-то разбирать почти не приходилось. И только когда ты уехал на два дня в командировку в конце апреля, помнишь… – Забудешь такое, – вздохнул Эд. Конечно, он помнил – ему уже тогда было неимоверно тяжело расставаться даже на несколько часов с Альфонсом, чего уж говорить об этих двух днях, на протяжении которых он места себе не находил и не мог толком ни есть, ни спать? – Так вот тогда я без тебя не мог ничем заняться, у меня всё валилось из рук, и я решил от нечего делать разобрать и перебрать вещи, – Ал снова опустил веки. Эд, как заворожённый, следил, как подрагивают его пушистые золотистые ресницы. – И обнаружил эту книжку… Спать я всё равно не мог, впереди была бессонная ночь, а эта книжка помнила твои прикосновения и твой жадный взгляд, поэтому я открыл её на заложенной странице – ты забыл отогнуть уголок – и… – И – что?.. – старшему казалось, что у него земля уходит из-под ног – даром, что он сидел на кровати. – И я понял, какими идиотами мы оба были раньше! – Альфонс широко распахнул глаза и ни с того ни с сего улыбнулся так искренне и радостно, что у Эдварда снова заныло под сердцем. После пары секунд тишины Эд тихим, неверным голосом спросил: – А что там… было? – А ты открой и посмотри – я оставил страницу заложенной. Эд сглотнул, опустил глаза и наугад раскрыл книгу. Действительно, страница была загнута уголком. – О господи… – Эд, братик, ты в порядке?.. – Я… я…

***

Он с ногами забрался на довольно широкую лавку в вагоне, искренне радуясь, что уже темнеет и никого, кроме них с Алом, в купе нет. Хотя это тот ещё вопрос, хорошо ли, что он наедине с братом, или плохо. Он уже пару раз замечал на себе его изумлённые, если не сказать обеспокоенные взгляды, и испытывал мучительно радостную смесь вины и восторга. Эдвард мысленно молился всем известным ему богам, чтобы Альфонс не стал его расспрашивать. Ему и так было нелегко в этих сладостных и терпких весенних сумерках сидеть напротив ничего не знающего младшего. А если он ещё и начнёт спрашивать, если Эд услышит его чарующий голос, в котором любовь и беспокойство сливаются в одну мелодичную симфонию, сможет ли он дальше держать себя в руках? Сможет ли он изображать равнодушие, которое и без того даётся ему ценой невероятных усилий? Он искренне в этом сомневался. И боролся с искушением поднять глаза. «Три молоденькие девушки, лет, видимо, от пятнадцати до семнадцати, и мальчик с длинными волосами, на вид лет четырнадцати. Ашенбах с изумлением отметил про себя его безупречную красоту. Это лицо, бледное, изящно очерченное, в рамке золотисто-медвяных волос, с прямой линией носа, с очаровательным ртом и выражением прелестной божественной серьезности, напоминало собою греческую скульптуру лучших времен и, при чистейшем совершенстве формы, было так неповторимо и своеобразно обаятельно, что Ашенбах вдруг понял: нигде, ни в природе, ни в пластическом искусстве, не встречалось ему что-либо более счастливо сотворенное». Страшно было отрывать взгляд от книги. Эдвард знал, кого он увидит. Существо более совершенное, чем можно описать даже такими словами – хотя очень похожее. Бледное лицо, длинные золотисто-медвяные волосы, божественная серьёзность… он часто тайком по ночам любовался спящим младшим братом, каждую секунду боясь, что тот проснётся, взглянет на него и… и догадается? Нет, этого нельзя было допускать. Ради самого же Альфонса. А если он заговорит?.. Этого Эдвард боялся и желал больше всего на свете. Внешняя красота, которую видят глаза, ещё далеко не всё. Ал очаровывал не только этим. Его голос, глубокий и звонкий, мелодичный и бархатный альт сводил с ума – какая незадача – его старшего брата. Правда, не одного его – младший Элрик располагал к себе всех, с кем так или иначе знакомился. Его внешность, его голос, его характер, его участие и умение выслушивать, его безоговорочная и безосновательная любовь ко всему миру в каждой его мельчайшей детали, это совершенство внешнего и внутреннего – всё в нём было в гармонии. Находясь рядом с ним, Эдвард прекрасно понимал, что уступает Алу во всём и сильно проигрывает на его фоне – по своему собственному мнению. Но к людскому вниманию он был абсолютно равнодушен. По крайней мере, в отношение себя. Что ему до того, как он сам выглядит, когда рядом стоит его младший брат – воплощённое совершенство? Зато в отношении Альфонса Эдварду сносило крышу. Достаточно было кому-то взглянуть на Ала или самому Алу кому-нибудь улыбнуться, как к горлу чёрной горячей волной подступала бешеная ревность. Эд давил её в себе, до крови кусал губы, но молчал и отворачивался – он знал, что взгляд у него в такие моменты становится невероятно тяжёлым и может прожечь человека насквозь. Но когда Ал переводил взгляд на него и улыбался ему, Эдварду… было ничуть не легче. Даже сложнее. Ал любил мир целиком – включая в него Эда, своего непутёвого старшего братца. И эта любовь была для Эда проклятием и благословением разом. Он прекрасно знал, что Альфонс привязан к нему до болезненной нежности, которую скрывает с того самого дня, как они встретились, – из-за сдержанности Эдварда. В любой толпе, в любой компании Ал искал глазами брата, улыбался ему тепло и застенчиво, заботился о нём – иногда исподтишка, иногда в открытую, как в тот раз, когда Эд заболел… Он ведь не отходил от его кровати. У старшего защипало глаза, и он сглотнул, в третий раз перечитывая одно и то же предложение. Такая тревога была тогда в его глазах, но такая осторожность, такое внимание, что он и сейчас готов был расплакаться. Ну и что, что он девятнадцатилетний парень? Ну и что, что он «Стальной»? А если ему тоже хочется тепла, а если ему хочется объятий?.. Ал тогда, видимо, несколько раз поймал отчаянный взгляд Эдварда с мольбой о ласке, потому что несколько раз порывался его обнять – но Эд почти моментально нечеловеческим усилием заставлял свой взгляд стать холодно-равнодушным – и Ал нерешительно опускал ладони в паре сантиметров от головы старшего. А у Эда сердце разрывалось на окровавленные лоскуты, он молча отчаянно кричал от боли, которую причинял и себе, и – он это видел – брату. И всё-таки… Всё-таки так было лучше для него. Для Альфонса. Эдвард уже сломал жизнь себе и наполовину искалечил жизнь ему – по его вине у Ала не было детства. И Альфонс его за это прощал. Чудо. Настоящее чудо. Что он без него? Эдвард не променял бы эту пытку ни на что на свете. Эгоизм? Возможно. Но он уже не мог без Ала. Да он никогда без него не мог. А те два года… лучше не вспоминать. Альфонс молчал, мерный стук колёс длился, запах сирени и черёмухи заполнял лёгкие, сумерки густели – и Эд, терзаясь мучительно радостной болью под сердцем, продолжал скользить взглядом по странице, на которую ещё падали последние косые солнечные лучи. Да ведь это про него. Про него же. Как можно такое писать?.. «Он не был подготовлен к милой его сердцу встрече, все произошло внезапно, у него не достало времени закрепить на своем лице выражение спокойного достоинства. Радость, счастливый испуг, восхищение — вот что оно выражало, когда встретились их взгляды, и в эту секунду Тадзио улыбнулся: губы его медленно раскрылись, и он улыбнулся доверчивой, говорящей, пленительной и откровенной улыбкой. Это была улыбка Нарцисса, склоненного над прозрачной гладью воды, та от глубины души идущая зачарованная, трепетная улыбка, с какой он протягивает руки к отображению собственной красоты, — чуть-чуть горькая из-за безнадежности желания поцеловать манящие губы своей тени, кокетливая, любопытная, немножко вымученная, завороженная и завораживающая». Это же он, он, про него, – глаза Эдварда против воли своего обладателя бросили на Альфонса внимательный взгляд. И тот неуверенно и робко улыбнулся этому взгляду. Эд задохнулся своими чувствами, в глазах потемнело, и он забился в самый угол купе, надеясь, что Ал не заметил, как горячо вспыхнули его щёки. Непомерным усилием воли он заставил себя вернуться к книге… может, зря? «Тот, кому она предназначалась, унес ее с собою как дар, сулящий беду. Ашенбах был так потрясен, что бежал от света террасы и сада в темноту, в дальний угол парка. Странные слова, укоры, гневные и нежные, срывались с его губ: “Ты не должен так улыбаться! Пойми же, никому нельзя так улыбаться!” Он бросился на скамейку и, вне себя от возбуждения, вдыхал ночные запахи цветов. Откинувшись назад, безвольно свесив руки, подавленный — мороз то и дело пробегал у него по коже, — он шептал извечную формулу желания, презренную, немыслимую здесь, абсурдную, смешную и все же священную и вопреки всему достойную: “Я люблю тебя!”». Эд не помнил, что он сказал брату – какую-то ерунду, вроде «Сейчас вернусь» или «Схожу за водой» – но вскоре он стоял на площадке тамбура, прислонившись лбом к холодному стеклу, оглушённый, застигнутый врасплох, побеждённый тем, что скрывать от себя не было больше никакого смысла и возможности. «Да, это про тебя, – думал он, и слёзы наворачивались на глаза и, оставляя горячие дорожки на щеках, соскальзывали вниз, в пустую темноту. – Да, это тебе нельзя так улыбаться, Ал, тебе одному, потому что… – сглотнув в горле ком, он прошептал сам себе, не то изумлённо, не то обречённо, – … потому что я люблю, люблю, люблю тебя, люблю, как нельзя, как запрещено, но потому ещё сильнее и правдивее – я люблю тебя, Ал!»

***

– Я просто идиот, что не понял раньше… что не обнял тебя раньше, что не поцеловал тебя раньше… – шептал Альфонс, покрывая лицо старшего брата едва ощутимыми поцелуями. – Если бы я только знал… – Ал, мой Ал, Альфонс, братик… – еле слышно выговаривал на выдохе тот между прикосновениями пьянящих губ младшего к его горячей коже, зарывшись пальцами в мягкие золотые локоны, уже касающиеся плеч брата. – Разве это может быть правдой?.. – Только это и может, Эд, – Ал замер в паре миллиметров от губ Эда. Они могли чувствовать горячее сбивчивое дыхание друг друга на своих лицах. – Как ты мог всегда быть таким слепым?.. ведь я вижу тебя точно так же… и потому я тоже сошёл с ума от «Смерти в Венеции»… ведь это не про тебя и меня, а про меня и тебя – помнишь, «из этого воротничка, не очень даже подходящего ко всему костюму, в несравненной красоте вырастал цветок его головы – головы Эрота в желтоватом мерцании паросского мрамора, – с тонкими суровыми бровями, с прозрачной тенью на висках, с ушами, закрытыми мягкими волнами спадающих под прямым углом кудрей…» – Замолчи, ты слишком хорош… – с тихим стоном взмолился Эд, прикрыв глаза. Но тут же испуганно распахнул их и почти вскрикнул: – Нет, продолжай, твой голос… – Не мой, а твой, – в глазах Альфонса горел такой же сумасшедший огонь, что и в глазах Эдварда. Он как будто едва не сердился на брата, нависая над ним. – Как ты можешь так смотреть на меня? Кто тебе разрешил так улыбаться? Кто позволил так смеяться и говорить? Зачем ты такой, Эд, зачем?.. Я так люблю тебя, люблю, люблю, ты слышишь, Эд?.. почему ты плачешь? – От счастья, – прошептал тот, обвивая плечи Альфонса руками и буквально роняя младшего на себя. Ведь оказывается, это были не его слова – а их. Они были ещё ближе, чем думали. Книжка лежала на тумбочке, загадочно поблёскивая корешком в тёплом рассеянном свете ночника. Сегодня им будет не до неё – а завтра они, может, перечитают её вместе. Кто бы мог подумать, что у них, таких разных и таких похожих, окажется одна любимая книжка на двоих? Вот уже вторую весну они засыпали вместе на одной кровати в объятиях друг друга – и всё ещё не могли друг другом надышаться.