Con amore, или О любви

Февраль 1920

In rerum natura.

В природе вещей (лат.)

Когда Эд открыл глаза, сквозь плотно задёрнутые шторы уже пытались пробиться солнечные лучи. Получалось у них, к счастью, не очень, поэтому в комнате царил уютный тёплый полумрак. Эдвард зевнул, лениво потянулся, перевернулся на бок и, тихонько фыркнув, заулыбался. Ал, немного простывший накануне и потому рано и крепко заснувший, всё ещё мирно сопел, лёжа на животе в обнимку с подушкой. В кои-то веки Эдвард даже порадовался, что младший подстригся – конечно, это было целый месяц назад и медово-золотистые вихры Альфонса уже начали отрастать, но зато всё ещё не мешали старшему любоваться очаровательным румянцем во всю щёку и мечтательной улыбкой брата. На пояснице Ала, свернувшись клубочком, дремал Хеймерик. Эду стоило большого труда сдержаться и не затискать этих двоих прямо сейчас. Он зажмурился, ещё раз потянулся с довольной улыбкой – и, распахнув вдруг глаза, почти испуганно уставился в потолок. Сегодня же 14 февраля! Вообще Эдвард старался делать вид, что не воспринимает этот праздник всерьёз. «День всех влюблённых», как он буквально с неделю назад заявил друзьям и брату во время обеда в штабной столовой, даже звучит «слишком сопливо и романтично, бе», что совершенно не соответствует его, Эда, суровому и мрачному характеру. Не успел Ал тогда и рта раскрыть, чтобы деликатно напомнить старшему, что суровые и мрачные по характеру люди, наверное, с очень малой долей вероятности будут ходить по дому в пушистых тапочках с ушами и уж явно не станут на протяжении трёх часов устраивать дома потоп из слёз, потому что «Братик, ты на этих детских фотографиях такой щека-а-а-астый!..», когда Рассел, сосредоточенно трясший в этот момент перечницей над своим супом (за чем Флетчер следил с большой тревогой), невозмутимо заявил: – Ну конечно, Эд. Ты вообще воплощённая суровость. А твоей мрачности позавидовала бы сама «Битва негров в пещере ночью»… – Вот именно! – важно кивнул Эдвард, не обращая внимания на удивлённые взгляды Ала и Флетчера. – … особенно, например, в моменты, когда Ал тебе заплетает косички или покупает шоколад. Альфонс смущённо опустил глаза. Флетчер сдавленно хихикнул. А Эд так и завис, не донеся ложку до рта. – … не понял щас. – Чего не понял? – Рассел сердито фыркнул, тыкая в перечницу вилкой – не сыпалось. – Я ж тебе говорю – ты воплощённая суровость в такие моменты, – пауза, флегматично, – только сердечек из глаз не хватает, но они, видимо, все на трусы ушли… От неминуемой смерти Рассела спасло в этот момент только то, что перечница, не выдержав издевательств над собой, решила, что с неё довольно, жалобно щёлкнула в руках старшего Трингама – и высыпала всё своё содержимое тому в тарелку. – Ну что, братик, теперь тебе достаточно остро? – ехидно поинтересовался Флетчер, быстро отодвигаясь от брата подальше, к хихикающему Альфонсу. Рассел задумчиво наблюдал, как серая горка медленно, но всё-таки верно тает в золотистом бульоне, превращая суп в напиток из ада. Наконец, он повернулся к Эдварду, с которым сидел по одну сторону стола, и как ни в чём не бывало дружелюбно поинтересовался: – С тобой поделиться? На что Эдвард, уже проморгавшийся и справившийся с желанием придушить лучшего друга здесь и сейчас и потребностью немедленно провалиться под землю от смущения, любезно ухмыльнулся: – Спасибо, Рассел, за заботу, но я всё-таки откажусь – не могу лишить тебя удовольствия насладиться пищей богов. – Очень жаль, – непритворно вздохнул тот, берясь за ложку. – А то, говорят, обед нужно делить с другом… Ну ничего. Обед я тогда отдам Алу, а тебе скормлю ужин. Hoste fieri solet ex amico, как говорят умные люди… – Да пошёл ты знаешь куда? – Куда же? Просвети меня! – Сам просвещайся – ты ж у нас Блистательный товарищ! Я тебе только направление укажу! – Ну нет, я так точно заблужусь – тебе придётся проводить меня! Эдвард беззвучно хмыкнул, вспомнив эту ссору. Да уж… В какую-то секунду он даже успел испугаться, что Рассел и Флетчер догадались. Но нет, обошлось. Флетчер, конечно, периодически с подозрением косился на Альфонса, когда тот слишком уж вдохновенно рассказывал, как Эд давеча «гениально» почистил картошку, но, похоже, списывал всё на горячую привязанность Элриков друг к другу. Рассел и вовсе воспринимал все их местами чересчур горячие «приступы братской любви» как локальную шутку – и вообще не подозревал, что здесь кроется какой-то подвох. Ну подумаешь, взял Эд моду целовать Ала в щёку, когда возвращается с очередного совещания – Ал с этого краснеет смешно. Или, скажем, привык Ал Эда по поводу и без на руках носить – в конце концов, Эд тогда харизматично ругается и размахивает конечностями. Ну с кем не бывает? Понятное дело, что между ним и Флетчером совсем другие отношения, чем между Эдом и Алом, – но на то они и Элрики, чтоб у них всё было не как у людей. Вот именно, не как у людей. Эд тихонько выскользнул из-под одеяла, стянул со стула тёплую рубашку и босиком, на цыпочках выскользнул за дверь. Строго говоря, Трингамы и не ошибались – у людей как раз такого обычно и не бывает. А вообще хорошо, что друзья у них немножко тупят. Как и Мустанг. Как и вообще весь Штаб. И вообще все вокруг, кроме майора Ризы Мустанг, Винри да Джулии уже не Крайтон, как там её нынешняя фамилия… Неважно. Эдвард прокрался вниз по ступенькам, надеясь, что их скрип не разбудит брата. Ну хорошо, не тупят – скорее просто им даже в голову прийти не может. Репутация срабатывает. Как же, сами Стальной и Воздушный алхимики!.. Эд нервно хихикнул, просачиваясь на кухню. Репутация, ага. Как до них не дошло после рассказа бабули Пинако?.. по лицу старшего Элрика пробежала тень. Бабуля… нет, не стоит о грустном. И так ещё больно. А сегодня такой хороший день – солнце светит, снег весь тает… И этот «сопливо романтичный праздник»! Великолепный повод порадовать Ала! Вот именно, что если ради кого-то Эд мог пренебречь всеми своими принципами и репутацией «сурового и мрачного» (нет) гениального алхимика, то только ради этой своей булочки ростом метр восемьдесят шесть с половиной сантиметров. Конечно, реальная сдоба такого размера выглядела бы, наверное, устрашающе, но ведь это Альфонс! Ал! Его солнышко! Эд, мечтательно и совершенно по-дурацки улыбнувшись сам себе, переставил вазочку с яблоками на столешницу и полез на полку за мукой. Самое смешное в том, что эта булочка сама страшно любит всякие булочки, поэтому пора было заняться завтраком. А потом он уже придумает чего-нибудь посерьёзнее. Чего-нибудь такое… эдакое. Эд заправил лезущую в глаза прядь за ухо и коварно хмыкнул. Да, именно такое. А потом они позвонят Трингамам. Воскресенье же. Зачем? Ну как же… Эд просто обязан был невинно поинтересоваться у Рассела, не знает ли тот, часом, как поживают нынче некоторые знакомые им механики автоброни. Рассел, конечно, моментально начнёт запинаться, смущаться, а потом, сообразив, как возьмёт себя в руки да как заорёт на Эда, что тот, безответственный невнимательный эгоистичный придурок, который никогда никем не интересуется кроме себя самого, мог бы и сам позвонить Винри… Впрочем, Эдвард ему на это радостно съехидничает, что в такой день звонить ей не может и передаёт эту честь Блистательному товарищу, – и тут же бросит трубку, прежде, чем друг успеет понять, о чём это он. А что такого? Надо же кого-то подколоть в связи с 14 февраля, а тут сам Фламель велел, после всего, что Эду довелось наблюдать в последние недели… Конечно, потом, к вечеру, придётся удирать от старшего Трингама по широким аллеям Централа, заполненным гуляющими парочками, но это того стоит – тем более, что Ал и Флетчер, как всегда, будут, хохоча, догонять их, разнимать и унимать. А ещё есть шанс встретить Мустанга, важно вышагивающего с женой под руку, и подколоть ещё и его – а потом уже удирать от них двоих на пару с Расселом… И Ал потом долго будет, смеясь, ругать своего старшего брата за порванные при перелезании через чей-то забор брюки, а Флетчер – ворчать на своего и залечивать ему рассечённую при том же действе бровь. А может, Альфонс и сам войдёт в раж и начнёт подшучивать над Флетчером – Эд пока не понимал, на чей счёт относятся многозначительные покашливания Ала при любом упоминании Ксинга и его подмигивания Флетчеру, но младший Трингам при этих действах неизменно краснел как барышня на выданье и одаривал своего друга воистину убийственными взглядами – а значит, Ал что-то да знал! А впрочем, это будет потом, вечером, когда они вчетвером выберутся на прогулку. Пока же его ждёт самое приятное начало дня за последние месяцы – вместе с Алом.

***

– Эд… Ой, а я было тебя уже потерял… – Альфонс, похоже, только-только проснувшийся и потому ещё совсем сонный, просиял, увидев Эда на пороге комнаты. И тут же изумлённо и радостно заморгал. – А это… ух ты, Эд! Ты пожарил оладушки! – Не надо меня терять, философский камень души моей, если бы я выбирал, когда мне куда-нибудь исчезнуть, это точно было бы не утро воскресенья с тобой, – Эдвард, растроганно ухмыльнувшись, подошёл поближе, поставил поднос с едой на тумбочку и сел на край кровати рядом с Алом. Хеймерика в комнате уже не было – он, важно помахивая хвостом, прошествовал мимо Эда в сторону лестницы – видимо, занимать своё третье законное место, на подлокотнике дивана. Тактичности ему было точно не занимать. – Не надо никуда пропадать! – младший Элрик испуганно замахал руками, вытаращив и без того большие глаза. – Хватит с меня, напропадался, куда я теперь без те… – Не маши крыльями, сквозняк устраиваешь, и так простывший! – Эд, не дав ему договорить, со смехом подался вперёд и чмокнул Ала в уголок губ. – Никуда ты без меня, я тебя сам не пущу! Альфонс даже зажмурился от удовольствия. – Ну Э-эд, чего ты… тебе меня нельзя целовать, заболеешь сам… – Хочу и буду! – безапелляционно заявил тот, толкая брата обратно на подушку и заваливаясь на него сверху. – Это не я заболею, это ты выздоровеешь! И вообще, говори уже, как ты себя чувствуешь! – Да ну что ты творишь с утра пораньше! – Ал, рассмеявшись, помотал головой и попытался было обнять Эда за талию, но тот ни с того ни с сего перехватил кисти младшего и вжал их в подушку. Альфонс изумлённо фыркнул. – Эдвард! – Я уже почти двадцать два года как Эдвард, любовь всей моей грёбаной жизни! – старший теперь нависал над Алом. В его светло-карих глазах («Карамель!» – в который раз с замиранием сердца подумал Альфонс) искрились смех и обожание. – Сначала ты на мой вопрос ответь, а потом я уже скажу, что я делаю! Ал вдруг лукаво сощурился. Он совсем раскраснелся – и это был уже не сонный румянец. Эд поймал себя на мысли, что ему страшно хочется укусить брата за мочку уха. Или, скажем, за шею. Он тут не так давно обнаружил, что такое очень интересно действует на младшего… Но пока ещё было нельзя. Эдвард даже чуть-чуть нахмурился, слегка ослабив хватку. А если Альфонс действительно ещё не очень хорошо себя чувствует?.. – Ответить на твой вопрос? Прекрасно, Эд. Я чувствую себя просто превосходно. И я и сам знаю, что ты делаешь, – ты… провоцируешь! – и Ал нарочито медленно («И ужасно сексуально, зараза!» – мысленно добавил Эдвард) облизал губы. – Ах ты… бестия! – Эд вновь крепко сжал запястья младшего (тот было попытался высвободить руки) и затрясся от восторженного смеха. – Это я тебя, значит, провоцирую! – А разве не ты? Пусти меня уже! – Альфонс широко улыбался, совершенно беззастенчиво спускаясь взглядом от ключиц старшего всё ниже и ниже – Эд как нарочно оставил рубашку расстёгнутой. – Никуда я тебя не пущу теперь, за такие-то взгляды! – Эдвард резко наклонился и оказался в опасной близости от губ Ала. Он тоже улыбался – но взгляд у него стал уже совсем шальной, почти чёрный от расширенных зрачков. – Поглядите на него, – насмешливо прошептал Эд, пуская волну мурашек по телу брата, – не успел поправиться, а уже здравствуй, дорогой братец… Просто Сатанесса какая-то! – Почему вдруг в женском роде?.. – Альфонс сглотнул. – Да так… просто сказалось, – Эдвард прикрыл глаза, тоже наклонил голову и легонько прикусил ухо младшему, заставив того судорожно вздохнуть. – Просто… всё у тебя просто, – пробормотал Ал, нетерпеливо, как с улыбкой отметил про себя Эд, ёрзая. – А разве сложно? – старший ухмыльнулся, прокладывая дорожку поцелуев-укусов вниз по шее. – И да, кстати… с праздником, Ал. – Что?.. – тот растерянно приподнял голову, кусая губы, чтобы не застонать. – Какой… праздник? – Ну как же, – Эд исподлобья взглянул на него, тепло улыбаясь. – День всех влюблённых, братик, – пауза, тихо, – а я в тебя как раз по уши влюблён… Повисла короткая тишина. Альфонс изумлённо, почти не моргая, смотрел на Эдварда, Эдвард замер, опустив щёку на грудь брата. И вдруг Ал истерично хохотнул: – Эд! – Что? – тот озадаченно приподнял брови. – Щекотно! – младший попытался извернуться – но ничего не вышло. – И… и ты же мрачный и суровый! – Да – особенно в те моменты, когда смотрю на тебя, моя самая сладкая булочка! – Эдвард тоже прыснул от смеха, но положения не поменял – наоборот, нарочно опустил веки и принялся едва заметно моргать, щекоча Ала ресницами. – ЭД! – буквально взвизгнул от смеха тот. – ПРЕКРАТИ! – Ага, вот ты как теперь! – Эдвард вновь приподнялся на руках, задумался на секунду, а затем, коварно ухмыльнувшись, опустил голову и замотал ею из стороны в сторону. – ЭДВАРД!!! В отличие от младшего брата у Эда всё ещё были длинные волосы. Даже очень длинные. И теперь эти «патлы», как небрежно называл их сам старший Элрик, или «локоны», как ласково звал их Альфонс, растрепались и распушились во все стороны и были просто идеальным орудием для «пытки». – Что – Эдвард? – у Эда от смеха и мельтешенья перед глазами (а может, и ещё чего-то – он уже особо не понимал) уже кружилась голова, но ему почему-то жутко нравилось сдавливать коленями бедра брата, крепко держать его за руки и чувствовать, как тот буквально извивается под ним, звонко хохоча, – просто комбо из двух любимых для Эдварда состояний Альфонса… – ДА ИЗЫДИ ТЫ УЖЕ, ДЕМОН!!! Эд завис на секунду, потом тряхнул ещё раз напоследок головой – и рухнул на Ала, тоже весело хохоча. – Вот это… парочка… – смеялся он в перерывах между глубокими горячими поцелуями, которыми без всякого объявления войны впился в губы Ала – несмотря на возмущённое мычание того на тему «Эд, твою мать, заболеешь же!» – Демон… И Сатанесса!.. Уже с полчаса спустя, когда Эд, ещё тяжело дыша, отпустил, наконец, руки до сих пор едва ощутимо вздрагивающего Альфонса и прижался лбом к горячему плечу младшего, он шёпотом добавил, как ни в чём не бывало: – Жаль Расселу и Флетчеру не рассказать, какой ты на самом деле… тихий омут… – Только попробуй, Демонюга, – пробормотал, сдавленно хмыкнув, Ал, наконец обвивая руками талию старшего. – Придушу нафиг… – И я тебя очень люблю, братик. Завтрак?..