И пахнет выпечкой в гнили войны

Конечно же, все начинается с жертв: тех, которых ему принесет мироздание. Двое, за которых будут мстить. Двое, за которых поклянутся вершить возмездие и в итоге откажутся убивать. Эрвин приносит по кубку с их кровью: ему было указано, что нужно лишь украсть убитых, а похоронить останки лишь частично — кровь как раз нужная валюта, чтобы соединить его творение между миром Путей и миром живых. Эрвин смешивает все это и лишь потом смазывает пальцами уже сформированный силуэт: первым делом он нашел место для сердца. Оно не бьëтся, хоть недавно ещё стучало в груди. Эрвин беззвучно взывает в очерченном своей кровью песчаном круге и прикладывается губами к синим венам: рот у него тоже смазан жертвенной кровью. — Прекрасно сердце сие... Вокруг сердца отрастают сосуды: первой разрастается аорта, сначала извиваясь дугой, дальше по песку змеится полая вена, а затем Эрвин теряется в ветвистости сосудов. — Их прекрасно много, — вслух отмечает он, — Подай им продолжение. Но вместо продолжения начинается позвоночник: тот тут же обрастает связками и мышцами, огибает сердце клеткой рёбер и железной грудины, венчается затылочными костями — незавершённый череп пока заполняют новые, вползающие прямо в кости, сосуды. Эрвин благоговейно гладит новехонькие, миг назад бывшие песком, ребра: — Отменная защита для столь большого сердца. Ребра стягиваются связками и мышцами под его рукой и последнее, что успевает усмотреть Эрвин — это как сердце покрывает бледная плёнка в ажурной сети капилляров. Он целует глубокий слой мышц, бережно проводит по скуловой кости, челюсти в рядах ровных зубов, оглаживает ещё одну связку уже на тазовых костях: будущее тело стремиться стать крепче, защитить столь хрупкие для песка сосуды, окрепнуть. Когда он осторожно ощупывает первую пленчатую связку между костей кисти, у воззванного им тела полностью формируются связки и крепкий скелет. Он получит юное и крепкое тело. — Благодарю тебя за кости и связки твои, за сосуды твои, за первые мышы твои. Воззвание не помогает и Эрвин целует уже ладони: теперь на фалангах есть алые нити мышц, а внутри туловища отрастают петли кишок: розовые, блестящие, пока столь опасно уязвимые, как мягко их ни гладь. Он нежно гладит их рукой и те без воззвания покрываются брюшиной, расчерчиваются синими полосами пресса меж квадратиков алых мышц. Тот, кто сотворит столь новое для этого мира, должен быть нежен со своим творением и потому Эрвин придерживает ритуальный капюшон, выцеловывая теперь уже похожие на освежеванные бедра, колени, лодыжки, пальцы на узких ступнях. А когда начинает заново, на него смотрят глаза: уже с кожей вокруг век и зернистым слоем жира около глазниц. Тот покрывает все и изнутри: Эрвин не зря читал анатомические трактаты, хоть здесь все порождается его намерением, а не законами обычной, зачатой жизни. Теперь у тела есть лицо, надо лбом начинает прорастать челка и Эрвин мягко приглаживает её, целуя творение в лоб. Лоб бледен и холоден, но ему нет нужны таким быть — лишь бы было сотворено тело вслед за этим серьезным и обросшим кожей лицом. Кожа захватывает все больше места, доходит наконец-то до рук и Эрвин старается не отставать, не медлить, не тратить слова — лишь выразить все мысленно тому блеску вдалеке, который рассеивает здешний полумрак. Снова вопреки всем смертным законам, последняя кожа покрывает лишь член — Эрвин, вообще-то, не задумывался, будет ли это женщина или мужчина. Но песок становится кожей, а перед Эрвином лежит мужчина с раскинутыми руками и подвижным неживым телом. Он почти улыбается, и благодарно припадает ко всему, что видит: это тело похожее, очень даже похожее на живое, даже мозоли на руках схожи с настоящими. За такое полагается восславлять своё творение, что он и делает. Эрвин целует каждый сантиметр: упругую кожу, проступившие жилы на руках и ногах, серьезное и моложавое лицо, гладит по блестящим черным волосам. У него получилось! Живое, целое тело, такое полноценное и не требующее ни мига боли со стороны женщины. Пока ещё не ходячее напоминание о том, на что способен сам Эрвин. Конечно же, нужно завершить ритуал. Эрвин кладёт ладонь ему на грудь и давит пальцами так, что у хрупкого тела уже остались бы недельные синяки. Но сейчас видно лишь край тени от его ладони — в синеве силуэта она такая же бледная, даже не различить светло-желтых волосков на руке. Эрвин обращается взглядов к синему дереву, но всеми помыслами — к телу под его рукой: — Назови своё имя. Дереву дана энергия, а не знание. Знание хранит та, чей дар он осознанно отверг, беря на себя каплю такой ноши. Она немо стоит, не смея приблизиться, едва проявляясь вдалеке, но Эрвин зовет лишь одно немое сердце. — Я поделю с тобой свою суть, я воздвиг тебе прекрасное тело, я пожертвовал тебе всё, что нужно, только назовись. Ему нужно успеть. Пока она не приблизилась, пока не засыпала песком ту рану в груди, не прервала ритуал: немая, неизбежная. Эрвин никогда не видел её вблизи, но уверен, что взгляд у неё, такой, как ему рассказывали: безразличный к страданиям, но невообразимо уставший. — Ты вдохнешь и я буду вправе целовать тебя, дам тебе силы жить, только скажи мне своё имя. Она уже ближе. Эрвин смотрит в приоткрытые яростные глаза с частыми чёрными ресницами, но на краю зрения уже мелькает тень, а ещё ближе — старые сандалии и пальцы в пыли, один из них даже с корочкой из-под старой кожи, как на новой мозоли. Он не прекращает просить. Пока не слышит: — Замолчи. И не забудь: Леви. Теперь так названа моя душа, а откуда — не глупи и догадайся сам. Эрвин отвечает: — Леви, ты теперь живой. И лишь затем видит край белого хитона да светлую макушку. Она уходит прочь. А Леви остаётся с ним: отныне живой, созданный его волей, его руками, его желанием, его кровью из пожертвованного сердца. И лишь затем понимает, что только что проговорил ему Леви. — Наконец-то я не из песка. Ей даже стало легче или проще.