И пахнет выпечкой в гнили войны

— Не беспокойся, — отдышавшись, говорит ему Эрвин, — Кашель скоро пройдёт. Леви стискивает его за плечи и сплюнув кровянистую слюну прямо на расстегнутую рубашку, хрипло цедит: — Только не говори мне щас про поцелуи любви и прочую муть. Эрвин заверяет: — Не буду. И коротко сглатывает: капелька с прокушенной губы Леви попадает ему прямо в рот, на носу вот-вот сорвется вторая — прежде чем он всё узнал, удержать его было непросто. А уж переубедить... Леви мстительно ставит ему засос на шее — прямо у царапины после бритья. Эрвин кивает и стягивает рубашку: — Сниму и продолжу. Леви прожигает его взглядом — теперь уже в плечо: сложив рубашку на стул, он сам чуть поворачивается к нему — чтобы тот, не меняя положения вцепился с поцелуем-укусом с внутренней стороны. Леви снова заходится кашлем — теперь Эрвин ложится на спину, больше давя, чем массируя затылок Леви: два узких алых лепестка липнут к щеке, но отвлекаться совсем не хочется. Только продолжать давить на кожу, притягивая к себе. С третьей попытки Леви все же повторяет поцелуй-укус уже на сгибе локтя, под конец царапая зубами шрам. Эрвин всё же приподнимает голову, хватая губами этот всё ещё соленый рот. Он не думает сейчас, помогает ли все что происходит между ними или Леви вовсе не старается не кашлять. Над его головой лежит ликорис, неразличимый пока по цвету со своим кровавым ореолом — а значит, Леви борется, Леви все никак не верит в то, что уже случилось. Леви прекращает сбрасывать его ладонь с головы — теперь Эрвин давит рукой ему на поясницу. Леви шикает: — Не так. И совсем не жаждет, чтобы ему помогли сместить штаны. Эрвин лишь на ощупь тянется к краю одеяла — подложить под шею. Леви двигается ближе, становясь голенями ему на плечи, распластывая руки в стороны — резко, словно собираясь их выкрутить. — Ну и как же ты любишь это делать? — уточняет Эрвин. Леви фыркает: — Так, чтобы ты мне ничего не откусил. Глядя на его набухающий член, Эрвин прикидывает: не задрать ли ему голову повыше, чтобы не поперхнуться или просто замереть. — Будешь все сам? — так и не поняв его намерений, спрашивает Смит. Леви кивает и опирается на локти, расставляя их так широко, чтобы ухватиться Эрвину за волосы. — Не дернись смотри, я тебя в лицо не вижу. И не сглатывай часто — я скажу, если захочу прямо в самое горло. Эрвин отвечает ему таким же быстрым кивком и открывает рот. Леви толкается не на всю длину, но резко — Эрвин едва успевает вдохнуть, чтобы не начать давиться: одеяло под затылком и руки Леви и правда не дают задирать голову. Вдох-выдох. Приноровившись, Эрвин наконец-то чуть напрягает язык: чтобы задеть край выступающей венки — та кажется толще, чем сизая ниточка сосуда до самой головки. Леви в ответ толкается чаще и наконец-то стонет сквозь зубы, наращивает темп и вот уже почти бьется яйцами Эрвину об подбородок, от него несёт тем самым потом, который чувствуется от разогретого возбуждением тела и никакое мыло от этого не спасает — лишь мешается полынью к мускусу и влажной коже. Медленный, почти усталый выдох — Леви немного тороплив. Шумный рык над головой. И десять пальцев, которые точно стремятся раздавить макушку. Эрвин почти вскакивает, когда Леви изливается ему на грудь. Теперь он не кашляет — только почти пошатывается, слезая с него и разваливясь рядом. Умываясь, Эрвин мажет по нему взглядом: нет, он всё же что-то поймёт. Не сейчас, разумеется: сейчас речь шла о его удовольствии, о том, как долго сам Эрвин решал, стоит ли им вообще что-либо начинать, о том, что слов о взаимности порой не хватает, чтобы в тебе перестали смертельно забирать весь воздух очередные соцветия. Возможно, они даже успеют об этом поговорить без привычного недоверия Леви. <p>Но это случится позже. Снимая пиджак со спинки стула, Эрвин осторожно вытаскивает платок из кармана пиджака и наклонившись к Леви, бережно разворачивает его у себя на кровати. Леви лишь расслабленно косится на его осторожные движения. А затем сонно моргает. К моменту, когда он уже спит, Эрвин зажимает ссохшееся соцветие в его ладони. Светлый ирис едва хрустит у него между пальцев, но теперь Леви знает ответ. И на его «Как долго ты решил молчать, Эрвин?» он теперь узнает: цветы не смертельны. Даже если ты видишь, что хоть один из них когда-нибудь снова прорастëт в твоих лёгких. Эрвин закрывает дверь и кладет в петлицу слюдяной от крови Аккермана, но цельный ликорис. Экспедиция в Шиганшину — вопрос лишь времени.