Обуза

Они шли в полном молчании. Только натужное сопение Юджина прерывало его, и еще редкое ворчание Абрахама, которого он не разбирал. Было почти поразительным то, что они до сих пор не встретили на своем пути больше ни одного мертвеца. Они были такой простой мишенью, что сложно было представить более легкодоступный обед — разве что Юджина в одиночестве, ведь сейчас без помощи Абрахама он не смог бы, наверное, поднять и руки. Тот все еще тащил его с завидным упорством — какое благородство. — Стой, — сказал вдруг тот, будто Юджин все еще мог самостоятельно двигаться, или останавливаться, или принимать какие-либо решения относительно своего тела. — Мне кажется, я слышал шум воды неподалеку. Нам нужна вода, особенно тебе. В моей фляге уже пусто. — Спасибо, но я… не хочу пить, — сказал Юджин, чей язык от жажды казался вдвое больше и скреб по небу, как наждачная бумага. Абрахам только хмыкнул в ответ. — Что это с тобой? Вдруг решил стать стойким оловянным солдатиком? — А тебе это понравилось… бы? — уточнил Юджин. — Я стараюсь. Я никогда в жизни… ни над чем так не старался. — Подожди здесь немного, — Абрахам сухо прервал так и не начавшийся поток признаний и куда-то исчез, но вернулся очень быстро и приложил флягу к его губам. — Пей. Вода отчетливо отдавала речной тиной и еще какой-то мерзостью. Она казалась Юджину самым вкусным, что он пробовал в жизни; вкуснее любых пикулей и прочей еды, к которой он питал слабость. Он не успел опомниться, когда Абрахам рванул его рубашку; прилипшая к ране ткань оторвалась, и это было так больно, что он едва не подавился тем, что набрал в рот. Он не рискнул опускать взгляд. — Черт, рана загноилась, — услышал он. — Почему с тобой всегда так? Только мне показалось, что все обошлось, и твой акт неоправданного героизма не загнал тебя в могилу. — Я не знаю, — пробормотал Юджин. — Я… не специально… — Ты мог бы сказать раньше, — услышал он, и что-то внутри него будто треснуло, и запоздало прорвалась злость; эта злость не находила себе выхода только потому, что он был слишком изможден. Неужели это было так незаметно, что обязательно следовало говорить вслух? — Если бы я сказал… то услышал бы в ответ, что я слабак? Что не могу за себя постоять? Что проще было бы оставить меня умирать, а еще лучше — просто убить тогда за обман? — Юджин не узнавал себя. Все это, должно быть, говорил какой-то совсем другой человек. Этот человек мог спасти товарища даже ценой собственной жизни, а еще он умел терпеть боль и не сдаваться. Но этот человек вот-вот уйдет, и в его теле снова останется тот Юджин, которому не за что гордиться собой. Он почувствовал, что Абрахам держал его лицо в ладонях. А еще они почти касались лбами. Юджин разлепил веки и едва не съежился, пораженный взглядом человека, противоположного себе, полного сил и воли. — Юджин, только не вздумай уходить, — вдруг сказал этот сильный человек с таким поразительным отчаянием, которое ему совсем не шло. — Юджин, ты меня слышишь? Юджин! Юджин!.. — все повторял он и повторял зачем-то. Он хотел позвать его по имени, но получилось только жалкое «А-а-а». Потом он наконец-то отключился. Когда он очнулся снова, Абрахам быстро и предупредительно не позволил ему даже попытаться подняться. — Мы почти на месте, — сказал он. — Осталось совсем немного. Я дотащу тебя, не дергайся. Сколько бы Юджин отдал за то, чтобы услышать такое в самом начале их обратного пути! Но еще больше — за то, чтобы этого пути никогда не случилось. Даже если наконец он сказал Абрахаму то, что никогда бы не сказал в других обстоятельствах… даже если узнал, что Абрахам все-таки не сможет бросить его, что даже готов тащить его на себе из последних сил… не слишком ли большую цену пришлось заплатить? — Прости, — услышал он. — Это я виноват. Я идиот. Ты был прав, когда называл меня так. От удивления Юджин даже приподнял голову, чтобы посмотреть перед собой. Это правда говорил Абрахам? Может быть, ему просто мерещилось? — Я заставил нас пойти на эту глупую вылазку… без цели, без смысла… просто был не в духе с утра и увидел тебя в обнимку с этой чертовой банкой, и ты так беззаботно хрустел этим проклятым огурцом… Я хотел показать тебе немного настоящей жизни. Жизни, которая окружает нас сейчас. Показать, как трудно иногда достать даже банку консервов. — Абрахам… — Юджин долго искал в себе силы, чтобы сказать: — Я знаю, что раздражаю тебя, что кажусь инфантильным, но полностью отказывать мне в хотя бы капле… понимания… ты думал, я не знаю, что происходит вокруг? Я сразу понял, что умру очень быстро, если не схвачусь за кого-то, кроме тебя. Я понял это давно и очень быстро. Он почувствовал, как руки Абрахама — сильные руки, способные, наверное, легко сдавить его до смерти и однажды уже превратившие его лицо в кашу — сжались вокруг него. — Я знаю, — сказал тот. — Я ведь уже сказал: я идиот. Но, едва я осознал, как гнусно это было, ты взял и принял удар на себя. — Но я… — Не важно, о чем ты думал. Важно, что ты сделал. И то, что я не мог смириться с этим. Я сказал, что готовил отвлекающий маневр, и ты едва не помешал мне. Но на самом деле я… хоть и собирался отвлечь внимание… я едва ли смог бы сделать это один. Я не был достаточно быстр, если бы ты не выскочил… он бы просто размозжил мне голову, а потом тебе, вот и все. — Абрахам… я… — но тот все никак не давал ему сказать: — Я мудак, который не сразу смирился с тем, что ты спас мою жизнь. — Я спасал свою жизнь! — вырвалось наконец у Юджина. — Ты все верно… сказал: он убил бы тебя, а потом и меня, и я… это понял с самого начала. Так что я спасал только себя. Как всегда. Абрахам помолчал. — Это очень экстравагантный способ спасти себя — почти умереть… — пробормотал он. — Нет, на самом деле все не так. Я просто внушил тебе такие мысли. Что ты не можешь никого спасти. И не хочешь никого спасать, кроме себя. — Просто это правда, — у Юджина почему-то дрожал голос, но где-то внутри он, напротив, был очень спокоен. Не исключено, что это было облегчение запоздалого признания. — Ерунда!.. — рявкнул Абрахам. — Хватит уже этих бредней! Юджин смутно удивился этим словам. Разве он больше нравился Абрахаму, когда готов был даже на подлость, чтобы достичь своей цели? Разве он вообще нравился Абрахаму хоть в каком-то из смыслов — разумеется, нет… но тот до сих пор нес его на своей спине и пытался привести в лагерь еще живым, это должно было что-то значить. Впрочем, это, вероятно, значило лишь то, что в их мире любой живой человек был дороже золота. Даже такой человек, как он. — Знаю, я гнобил тебя за твой обман — и ты вполне заслужил свой разбитый нос, но я знаю, что в лагере ты не бесполезен, — Абрахам распинался столь же яростно, как и нападал на него раньше. Сколько они уже шли? Должно быть, всего полдня, но Юджину казалось, что не меньше недели. Ведь люди не меняются так быстро. Хотя не исключено, что теперь в их мире все происходит быстрее — как иначе успеть все до скорого конца? — Но так оно и есть… я трус, — обман обманом, но перед собой Юджин почти всегда был честен. В конце концов, на земле не так много героев — может быть, теперь больше; все слабаки уже умерли, и остались лишь самые стойкие. Или самые умные, как в его случае; но, кажется, он весьма бездарно растратил свой ум. Абрахам покачал головой. — Не думаю, что трус полез бы на рожон. Да, это было не слишком умно — и потому странно для тебя, — но определенно это нельзя было назвать трусливым поступком. Скорее я мог бы представить, как ты закапываешься под землю, чем бросаешься под пули… какие превратные объяснения ты этому ни придумал. Я был так поражен, что не мог поверить, что это в самом деле ты. Юджин едва ли уже мог думать. В голове было тяжело и тесно. Придуманные объяснения? Но эти объяснения были кристально ясны ему. Он всегда относил себя к людям, знающим истину и не питающим лишних иллюзий, но сейчас… он начинал сомневаться. Могло ли быть так, что Абрахам просто пожалел его и потому пытался остановить приступ самобичевания? Или же он просто слишком надоел ему своим нытьем. Да, это был весьма вероятный вариант. И все же… Абрахам никогда не был тем, кто мог придумать столь изощренный мыслительный поворот. Он не стал бы вводить в заблуждение и пудрить другим людям мозги, ведь, в конце концов, он не Юджин Портер. Он всегда говорил, что думал, а в тех редких случаях, когда гнев брал верх над его истинными мыслями, всегда в этом признавался. — Может, я хотел измениться, — прошептал он. — Стать хоть немного больше, как ты… а не… как я. Абрахам хмыкнул, как бы говоря, что нечто подобное было совершенно невозможным. Юджин знал все это и так. — Тебе не нужно быть, как я, — сказал Абрахам, и его рука была где-то на его шее, большой палец упирался Юджину в подбородок. По меркам Абрахама это было почти нежно. Не исключено, что даже с Розитой тот никогда не был так нежен. — Тебе просто нужно быть чуть меньше, как ты… как ты прежний. И ты уже давно не такой. И было более чем глупо мстить тебе за то, кем ты был до того, как изменился. В это было слишком сложно поверить. Но ведь Абрахам всегда говорит откровенно? С чего бы ему врать сейчас? — Я… просто не хотел… чтобы ты умер, — сказал наконец Юджин. — Ты так много сделал для меня… я хотел сделать хотя бы что-то взамен. Потому что ты всегда помогал мне. И не бросил после того, как… после того, как все узнал. Потом он, кажется, отключился снова, потом — не без легкого удивления — снова пришел в себя, и они все еще были в пути, значит, он был без сознания не так уж долго. Что-то касалось его предплечий, и он не сразу понял, что это Абрахам держал его за руки, чтобы он не соскользнул с его спины. — Почти пришли, — сказал он. Юджин кивнул, хотя тот не мог этого видеть. — Я тоже не хочу, чтобы ты умер. Особенно по моей вине. Юджин кивнул и на это тоже. Руки Абрахама сжались еще крепче, и он попытался схватить его в ответ; пусть у него никогда и не хватало сил на настоящее крепкое рукопожатие — все, кому не лень, демонстративно сдавливали его мягкую ладонь, непривычную к тяжелому труду. Делал так и Абрахам, но сейчас, напротив, его жест казался необычно кротким для всей его фигуры — и расчетливо осторожным, как если бы он в самом деле мог посчитать, с какой силой нужно держать его, чтобы Юджин точно дотянул до самого конца их пути.