Обуза

— А сейчас… еще далеко? — спросил Юджин уже в который раз; словно маленький ребенок, уставший и капризный, раздражающий родителя постоянными вопросами: «Мы уже скоро будем дома? А сейчас? А теперь сколько осталось?». Именно так, впрочем, он и чувствовал себя в этот миг. Абрахам вздохнул так тяжело, что Юджину показалось — сейчас тот непременно взорвется, доведенный до крайности его слабостью, и нытьем, и всей неуместностью его жертвы. Но тот сказал все так же поразительно спокойно: — Осталось около половины, — это была удивительная трансформация из Абрахама, постоянно недовольного им, в Абрахама, такого неожиданно терпеливого. Всего-то и стоило схватить пулю, чтобы полюбоваться столь неожиданной переменой. «Половина» звучало невыносимо; это звучало невозможно, так что не стоило даже и пытаться. Юджин сделал еще несколько шагов вслепую, его качало из стороны в сторону так сильно, будто он отталкивался от невидимых препятствий; потом из него словно вышибло дух, и он сполз на землю, продолжая цепляться за Абрахама. Если подумать, то он всю жизнь — вернее, всю жизнь после эпидемии — он только и делал, что цеплялся за Абрахама. Неудивительно, что это злило того. Даже если забыть ложь… если забыть ту отвратительную ложь, которую Юджин провернул… Абрахам все равно наверняка устал бы от него. Или нет? Или… он все испортил? — Скажи мне… — что это? С чего бы это его потянуло на откровенность? — Если бы я не соврал тогда… Он затих, чувствуя на себе тяжелый взгляд Абрахама и не решаясь поднять взгляд. Тот не любил, когда кто-то вспоминал при нем тот случай с обманом… можно ли было назвать случаем то, что длилось очень долго? Но Юджин все-таки решился — чувствуя себя очень смелым, гораздо более смелым, чем когда рвался под дуло пистолета. — Если бы я не сорвал тогда, ты бы стал меня защищать или оставил бы где-нибудь при первой возможности? — Что? — кажется, от неожиданности Абрахам даже замедлил шаг. — О чем ты… что ты несешь? У тебя бред? Юджин покачал головой, и это было большой ошибкой. С большим трудом он удержался от того, чтобы его вырвало снова. Впрочем, все равно было нечем. — Я раскаиваюсь… хоть в это и сложно поверить. Но я не хотел бы лгать, если бы знал другой способ удержать тебя. — И поэтому ты провозгласил себя надеждой человечества? Это все, что тебе подсказал твой… все же порой отлично соображающий мозг? — Что это? Абрахам сделал ему комплимент? Следовало ли считать это прощальным подарком? — Но ведь это… работало какое-то время, — не мог не отметить Юджин. — И работало довольно эффективно, — и снова он сказал не то, что следовало говорить. Что ж, он все равно ничего не мог с собой поделать. — Хватит уже вспоминать об этом, — мрачно сказал ему Абрахам. — Каждый раз у меня кулаки чешутся снова расквасить тебе рожу. Даже находясь почти на грани смерти, Юджин испытал страх при одной мысли об этом. Тот день у него едва ли получится забыть: это было больно, и унизительно, и снова больно — но уже не физически; но самое главное — страшно от мысли, что вот сейчас-то Абрахам бросит его на обочине дороги подыхать, как должен был сделать еще давно. Этого не случилось — спасибо Розите и остальным. Интересно, если бы решал только Абрахам, бросил бы он его? Или благородно продолжил тащить за собой, искренне ненавидя? — Ты мог просто попросить, черт возьми. — Что? — Юджин так отвлекся на свои страдания, что потерял нить их разговора. — Попросить меня защитить тебя. — Юджин скривился. — Нет… едва ли бы ты согласился. — Ты не можешь знать. И уже никогда не узнаешь. — Но я умею строить… гипотезы на основании некоторых… входных данных, — пробормотал он. — Я ведь ученый… все-таки. И я сразу понял, что ты одиночка. И что ты готов на все только ради самых дорогих тебе людей… или если ты будешь верить, что мир изменится к лучшему ценой твоих стараний или даже ценой своих жертв. Он был уверен, что сейчас Абрахам разозлится окончательно. Может быть, даже наконец-то бросит его, сославшись на то, что их мир обречен, и никакие старания по спасению его жалкой жизни не сделают его лучше. Но тот тягостно молчал, не забывая подталкивать Юджина вперед. С каждым шагом ему требовалось для этого все больше и больше усилий. — Значит, ты решил, что я брошу тебя на растерзание ходячим при первом удобном случае? — Юджин хотел было запротестовать, что имел в виду несколько иное, но у него не было на это сил. — Может быть, мне так и сделать прямо сейчас? — Нет, — вырвалось у Юджина. — Пожалуйста, нет. — Нет? — переспросил Абрахам. — Тогда попробуй убедить меня. Соври, как ты умеешь. Но он ничего не мог ответить на это, кроме жалкого стона отчаяния. — Ладно, ладно, идем дальше, — несколько минут Абрахам только что-то возмущенно пыхтел себе под нос. — Значит, вот как ты считаешь. Что я могу бросить тебя умирающего здесь под кустом, вернуться в лагерь и рассказать всем, что произошел несчастный случай, и я ничего не мог поделать? От всего происходящего у Юджина уже так сильно помутилось в голове, что он едва понимал, о чем говорил Абрахам. Он все-таки собирался оставить его? Он ведь так сказал? Он повернулся и вцепился Абрахаму в майку, вцепился изо всех оставшихся сил. Конечно, Абрахаму ничего не стоило оторвать от себя его руки. Так он и сделал. — Что ты вытворяешь? А ну-ка, успокойся! — приказал он. — Ты вообще меня слышал? Это был сарказм, идиот. Я притащу твою задницу на место живой и относительно целой, понятно? А ты, кажется, обещал, что будешь мне в этом всячески способствовать? Эй! Ты еще здесь? — Абрахам, нахмурившись, похлопал его по щеке. — Да, да, — Юджин чувствовал, как его бросило в жар, но решил не говорить об этом. Всячески способствовать, пронеслось в его голове. Всячески способствовать… — Все в порядке, я могу идти. Недоверие Абрахама прямо-таки сгустилось в воздухе, однако он не сказал в ответ только: — Прекрасно, тебе не помешает иногда чуть больше бороться с собой. Юджин чувствовал, что уже проигрывал эту борьбу, не успев толком начать. Он не умел драться не только с противниками, но и с самим собой тоже. Однако он продолжал идти, подстегиваемый какой-то неведомой ему силой, а воздух вокруг будто становился все гуще, пока он судорожно втягивал его в себя. — Так значит… — снова заговорил Абрахам, и Юджину показалось, что его голос стал вдруг слишком громким, он звенел в его голове. — Так значит, ты считаешь, что я готов на все только ради дорогих мне людей или спасения мира, — почему он продолжал говорить как ни в чем не бывало? Обычно Абрахам был образцом немногословности, а то время как Юджин иногда не мог перестать говорить, даже если говорил во вред себе. — И ты выбрал второй вариант? А почему не первый? — Стать дорогим тебе человеком? — уточнил Юджин, надеясь, что это отвлечет его от темноты в глазах. — Я… — он был так обескуражен, что долго не мог найтись со словами; голова совсем опустела и давно перестала работать. — У меня, знаешь ли… не было времени успеть стать… таковым. И… я не питал лишних иллюзий, так что… Он замолчал. Абрахам тоже больше не спрашивал его ни о чем. Они шли молча еще много минут — бесконечно много минут по меркам Юджина, а потом он заметил то, что заметил прежде, чем на них напал парень с ружьем: шелест и хруст приминаемых ветвей. — Абрахам… там… — простонал он. — Там ходячий!.. — и, к своему большому сожалению, в этот раз оказался прав. Но Абрахам уже понял это и без него и расцепил руки, которыми поддерживал Юджина — тот упал и ударился об землю так больно, что уже не мог принять никакого участия в предстоящей схватке. Кого он обманывал? Он не смог бы и абсолютно здоровым. Перед его глазами танцевали смутные пятна. Этими пятнами были Абрахам и ходячий мертвец. Вернее, два мертвеца. Или уже больше? Он смутно видел, как Абрахам крошил гниющие головы и снова чувствовал себя бесполезным. Вообще-то, он и не переставал. Абрахам, расправившийся с мертвецами, неловко обхватил его за бедра и закинул себе на плечо; он куда-то бежал, ломился через высокую траву, и голова Юджина, уже почти не державшаяся, то и дело стукалась о его плечо. — Все, будем считать, что мы оторвались, — услышал он через некоторое время. Абрахам посадил его на землю, почти заботливо прислонив спиной к стволу дерева. — Я так и знал, что мы рано или поздно столкнемся с этими тварями. Юджин вдруг заметил, как по штанине Абрахама стекала кровь, и внутри него все заледенело. Если его укусил… если его успел укусить ходячий, то они обречены. Он не сможет побороть его. Не сможет убить его, чтобы спасти свою жизнь. Не сможет ни физически… ни иначе. Абрахам, должно быть, заметил его полный ужаса взгляд, потому что сначала обернулся и посмотрел себе за спину, а потом уточнил: — Что? — Юджин протянул дрожащую руку и указал пальцем на кровавые подтеки. Абрахам покачал головой. — Это та рана от выстрела. Кажется, снова открылась от бега. Юджин выдохнул с облегчением, даже не попытавшись сделать это менее явно. И вновь он думал о том, что смерть от обратившегося товарища пока не грозила ему. — Ты же говорил, что это просто царапина, — наверное, у них с Абрахам просто-напросто было разное понимание того, что следовало называть царапиной, а что — ужасной раной. Не исключено, что пуля, застрявшая в Юджине, была для Абрахама всего лишь неприятным уколом. Но, как ни назови, Юджин до сих пор чувствовал на груди противную горячую липкость; ему казалось, что кто-то жег его раскаленным железом, и жар расходился по телу, как круги на воде. Он никак не решался пожаловаться, опасаясь, что это не только не встретит сочувствия, но и вызовет у Абрахама очередной приступ разочарования в его персоне. Но тот, кажется, был настроен благосклонно. — Что с тобой? Выглядишь совсем плохо, — он протянул руку, чтобы, очевидно, осмотреть рану, но Юджин отстранился. Его бросало в дрожь при одной мысли о том, что кто-то притронется к плоти под его воротником — тогда его точно вырвет снова, а потом он, скорее всего, отключится немедленно. В тот день, когда он раскрыл свой обман, а Абрахам как следует начистил ему лицо, он заявил, что умнее него — и, наверное, разозлил этим еще сильнее. Пожалуй, это был не самый красивый поступок, но в самом деле… спрашивать, что с ним? Сейчас? — П… порядок. Еще минуту, и п-пойдем дальше, — если Абрахам был достаточно глуп, чтобы задать такой вопрос, значит, он вполне должен был удовлетвориться таким ответом. Он и удовлетворился. Честно прождал еще минуту и помог Юджину подняться. Наверное, он был вполне доволен его неожиданным проявлением характера. И, должно быть, считал, что такая стойкость была продиктована лишь желанием выжить. Но только правда была не в этом; правда была в том, что сейчас Юджин страдал так сильно, что был бы совсем не против умереть. Но умереть слабаком на глазах Абрахама, того, кто, вполне вероятно, его презирал… вот такого он отчего-то теперь никак не мог допустить, хоть это и было совсем на него не похоже.