Белые крылья Чёрного ворона

Зима 1997. Поместье Ноттов Воздух в комнате был холодным и спёртым, будто здесь не топили десятилетиями. Единственным источником света служила одна-единственная свеча, чьё колеблющееся пламя отбрасывало гигантские, пляшущие тени от массивных предметов мебели. За окном бушевала непогода, чёрные тучи заволокли небо, а капли дождя со смесью тяжёлого снега яростно стучали в окна, словно требуя внимания к своему мрачному представлению. Теодор сидел за крупным дубовым столом, вцепившись в потрёпанное перо с золотым наконечником — подарок от неё на его шестнадцатилетие. Перед ним лежал лист дорогого пергамента, но он оставался почти пустым. Всего несколько строк, выведенных твёрдым, безжалостным почерком, столь непохожим на его обычный наклон. Эти слова тяжёлые, несущие боль, а может и облегчение. «Моя Любовь...» — начиналось письмо. И эти два слова казались уже предательством. Он зажмурился, пытаясь отогнать образ её лица — смеющегося, живого, с искорками озорства в глазах, каким он хранил его в самой защищённой части памяти. Теперь этот образ резал по живому. Чем дольше юноша сидел на этом месте, тем больше становилась его ненависть ко всему происходящему. Тео столько раз надеялся избежать этого. Он хотел, чтобы всё обошлось, но на этой войне каждому приходится жертвовать собой. Чтобы выжить. Хотя казалось, как ни пытайся, этот путь приведёт только в никуда. Уж слишком сложно справляться с течением времени. Пожиратели становятся сильнее, а их дети под гнётом родителей всё больше впадают в отчаяние. Надежда на спасение – нужда слабым людям, либо сильным, но очень глупым. Ведь, если ты силён, на что тебе помощь? А если ты слаб, зачем тебе притворяться и пытаться достать себя из ямы самому? Из кабинета отца, расположенного этажом выше, донесся приглушённый, но отчётливый голос. Грубый, властный бас Торквила Нотта. Он в последнее время с холодной вежливостью расспрашивал Теодора об «его связях среди учеников Хогвартса», особенно акцентируя внимание на «девушках из почтенных семей». Он знал, что предатель среди них, только доказательств было слишком мало. Как и понимания, что предатель не один. "       Моя Любовь. Знаю, ты меня будешь ненавидеть. Я пишу это письмо, на случай, если нам так и не удасться поговорить. По разным причинам.       Хочу, чтобы ты это прочитала до конца. ....       Я не надеюсь на то, что ты простишь меня. Прошу лишь понять и попытаться принять. И хочу, чтобы ты знала, что, что бы не случилось, ты всегда будешь в моей памяти. Ты – лучшее что было в моей жизни, мой лучик света, который помогает мне жить дальше.       Прости. Т.Н. "

***

Май 1998. Больница Святого Мунго. Атмосфера в коридоре длительного коматозного состояния всегда была одной и той же: стерильный холод, нарушаемый лишь тихим гулом магических приборов и далёкими, приглушёнными шагами по коридору. Воздух пахнет зельем, пылью и отчаянием. Это место, где время замирает, а надежда становится хрупкой, как лепесток засушенного цветка между страниц книги. Многие посетители находились здесь, молясь за своих родных и близких. Эта война забрала многих. Те, кого она лишь задела, сейчас борются за свою жизнь. Прежнюю, беззаботную..за жизнь, которая не знает боли и разочарований. Склонив голову к ногам, Драко сидел неподвижно у входа в палату. Минут пятнадцать-тридцать, счёт времени он потерял как только пришёл сюда. Честно говоря, исход каждого прихода в лечебницу был один, кажется не было смысла ожидать чего-то другого. Но он ждал. Изо дня в день он приходил. Она бы это ценила. Нарцисса переживала за него, просила остаться дома хоть на пару дней. Предлагала ходить вместо него, но, словно брошенный ребёнок, у которого отняли любимую игрушку – его частичку, он приходил и ждал. Нужно отметить Нарцисса тоже боялась. Её также терзали тревоги и волнение за неё как за собственную дочь, просто переносила это иначе. Уже пережив потерю двух родственников, она понимала какого это, однако вновь лишаться близкого человека в перспективах не было. Нарциссе не столь важно находиться рядом, сколько знать, что всё будет в порядке и все беды будут позади. Очень хотелось так верить. Всё больше и больше людей покидали скамейки и палаты родных, а Драко всё ещё сидел. Обычно он находился внутри, рядом с ней . Держась за неестественно бледную холодную руку, он рассказывал о своём дне, о ещё одном обыденном, скучном дне. Иногда могли приходить её друзья. Не сказать, что их много, четыре-пять людей точно. Он тоже приходил, только никто об этом не знал. Что бы то ни было, в этом месте Малфой никогда не позволял себе проливать слёз. Хотя неудивительно, мало кто видел слёзы Драко. Слёзы были слабостью, а слабость здесь, у этого одра, казалась предательством. Его лицо оставалось каменной маской. "Либо он совершенно бесчувственный, либо просто не умеет выражать себя" — много подобных фраз доносились до ушей юноши. Ему было совершенно плевать, в принципе как и всегда. Пустая болтовня, никому не нужная. Сейчас важно лишь одно. Несколько мгновений и дверь палаты открылась. Драко быстро выпрямился, направив взгляд на врача. — Мистер Малфой?, — парень слабо кивнул, — Она очнулась. Всё произошло слишком резко и неожиданно. Юноша ощутил слишком смешанные чувства. Мир перевернулся. Оглушительное облегчение, которое ударило в виски, словно крепкий виски. Дикая, первобытная радость. И тут же — пронзительный, режущий страх. Страх перед тем, какой она очнулась. Что она помнит? Что она чувствует? Уцелел ли внутри неё хоть кусочек той, или теперь это совсем другой человек, изломанный и чужой? На пару секунд он замер в недоумении, но вскоре поднялся и неуверенно приблизился к проходу. Целитель зашёл обратно, и Малфой проследовал за ним.

***

≈1981 год Родовое поместье Лестрейндж. — Родольфус, неужели ты передашь его девчонке? Ты в своём уме?!, — Рабастан Лестрейндж активно жестикулировал в сопровождение своим словам. Он метался по кабинету, его движения были резкими, отрывистыми, будто его тело не справлялось с яростью, кипящей внутри — Хочешь, чтобы род загнил? — Позволь тебе напомнить, мой дорогой брат, — голос Родольфуса был низким, размеренным и невероятно спокойным на фоне криков Рабастана, — Я – глава рода, и только мне распоряжаться дальнейшей судьбой нашей семьи. Рабастан поднял озлобленный взгляд на брата. Его всегда задевало от упоминания того, что главенство в семье занимает не он. Эти слова, как и всегда, подействовали на мужчину, словно красная тряпка на быка. Его лицо исказила гримаса ненависти и обиды. Глаза, такие же серые и холодные, как у брата, теперь пылали. — Отец хотел, чтобы я встал на твоё место, но ты собираешься проигнорировать его желание. Нехорошо получается. — Отец не думал, что я смогу предложить кандидатуру получше, — мужчина сел в кресло, облокотив руки на подлокотники. — Лучше?, — младший из братьев оказался перед креслом, — Хочешь сказать, она справится лучше меня? Самому не смешно? Во взгляде Рабастана все также читалась ярость. Ситуация его забавляла настолько, что злила. — В ней течёт кровь Лестрейнджей. Чистейшая кровь. Она справится с ним так же, как и мы, — голос Родольфуса повышался и становился грубым, — А вот кто оставит род загнивать, так это ты. Тебя же совсем не волнует наша семья и благополучие. Тебе всегда было плевать. — Что за бред в твоей голове? — Ты живёшь только властью, слишком эгоистичен по отношению к людям. Твои цели совершенно не оправдывают средства. — Но наша семья такой была всегда, если ты не замечал, — Рабастан сложил руки на груди, в ожидании. — Вот именно. И к чему это привело? Наш род сейчас имеет авторитет, только благодаря другим семьям. Блэкам, Малфоям, к примеру. Мы лишь тени чьего-то трона. Я устал от этого. Другой сужчина отошёл к окну что-то обдумывая. У него в голове было много противоречий. Было трудно получить определённое решение.       — Я верю в то, что она сможет поднять нашу значимость, — Родольфус подался вперед. Рабастан покачал головой. — Твоё решение полный абсурд. Я должен занять это место. По велению отца. — Да забудь ты его слова! Сейчас они ничего не решают. Отец в прошлом, все решения за мной и только! — старший наконец поднялся с кресла и быстро оказался рядом с братом. Впервые за весь разговор в его голосе прорвалось нетерпение. — Вот как.., — Рабастан повернулся к нему, — Говоришь нужно чтить семью, а сейчас плюёшь на неё? Какой же ты после этого глава? Родольфус громко вздохнул. — Он сам часто менялся в своих словах. Думаешь он действительно хотел передать руководство тебе?, — младший недоверчиво склонил голову, — Кажется, так он говорил только тебе. Не хотел тебя расстраивать. Отец поручал мне найти себе достойного преемника. Он не упоминал о тебе ни слова. Рабастан замер. Его лицо побелело. Он медленно, с невероятным усилием, проскрипел сквозь стиснутые зубы: — Значит он сильно ошибся. В его глазах было не просто оскорблённое самолюбие. Там была смертельная обида и обещание. Обещание того, что этот разговор не будет забыт. Что он, Рабастан, не смирится. Родольфус видел этот взгляд. Понимал его. Он снова сел в кресло, его лицо вернулось к привычной, непроницаемой маске. — Решение принято.