Белые крылья Чёрного ворона

❝ Все сочувствуют несчастьям своих друзей, и лишь немногие — радуются их успехам. ❞ Оскар Уайльд

Три дня. Три дня Эвелина провела в лазарете, и эти дни стали для неё чем-то вроде чистилища — между той, что заходила в чёрную воду ведомая внутренней "Я", и той, что решила жить дальше. Мадам Помфри кормила её укрепляющими зельями, проверяла лёгкие каждое утро и ворчала, что «молодые люди совсем не берегут себя». Панси приходила каждый день после занятий, приносила сладости из Хогсмида и читала вслух сплетни из «Ежедневного пророка», пропуская особенно жуткие новости о судах над Пожирателями. Блейз заглядывал пару раз — отвлекал её разговорами о квиддиче и жаловался, что без неё в гостиной стало скучно. Драко был рядом почти постоянно, когда не было занятий. Он сидел на стуле, читал, иногда засыпал, уронив голову на край её кровати, и Эвелина смотрела на него и думала о том, что, наверное, это и есть семья. Не кровь. Не фамилия. А те, кто остаётся, когда ты пытаешься утонуть. Теодор не приходил. Она знала, что он стоит в коридоре — Панси рассказывала, что видела его, когда выходила. Что он сидит на подоконнике напротив дверей лазарета, читает или просто смотрит в стену. Что Драко иногда выходит к нему, они о чём-то говорят тихо, так, что никто не слышит. Но в палату он не заходил. Не после того утра, когда она открыла глаза и увидела его лицо — бледное, измученное, с красными глазами. Однажды она проснулась в пять утра и увидела на тумбочке засохший цветок — обычную полевую ромашку, каких не росло в Хогвартсе. Она терзалась сомнениями, откуда она могла взяться. Но сердце сжалось, когда она взяла цветок в руки. Эви не сказала никому. Спрятала ромашку в книгу, которую ей читала Панси, и сделала вид, что ничего не случилось. На чётвертый день в лазарете Эвелина готовилась к выписке. Мадам Помфри осматривала её в очередной раз, словно сомневаясь, стоит ли отпускать. — Организм восстановился хорошо, — сказала она наконец, убирая палочку, — Лёгкие чистые, сердце в порядке. Голова? — Болит, — честно ответила Эвелина, — Но меньше, чем в первый день. — Это пройдёт, — Помфри протянула ей маленький пузырёк с мутной жидкостью, — Успокаивающее. По три капли перед сном. Не больше, иначе привыкнете. — Спасибо, — Эвелина спрятала пузырёк в карман мантии, висящей на спинке стула. Она расчесалась пальцами, а сами волосы собрала в низкий хвост, завязала лентой, которую как-то принесла Панси. Лента была изумрудная, с маленьким серебряным слизеринским значком на конце. Панси любила такие детали. Оделась медленно, как старуха. Сначала рубашка, пуговицы плохо слушались, пальцы дрожали, хотя она не понимала отчего. Потом свитер, тёплый, вязаный, тёмно-серый, его она купила в Хогсмиде ещё до войны и теперь носила почти каждый день. Потом школьная мантия, зелёная, с серебряной окантовкой, немного мятая после трёх дней на стуле. Она сидела на краю кровати и зашнуровывала ботинки, когда дверь лазарета скрипнула. — Ты готова? — Драко стоял на пороге, прислонившись к косяку. В руке он держал газету — вчерашнюю, Эвелина заметила по дате на первой полосе. Он явно ждал её уже какое-то время. — Почти, — она затянула узел на втором ботинке, встала, одёрнула мантию, — А ты чего здесь? — Решил встретить, — он пожал плечами, пряча газету под мышку, — Да и Панси сказала, что вдруг ты заблудишься по пути в гостиную. Якобы у тебя плохая память на повороты. — Я не слепая и не глупая, — Эвелина взяла со стула свою сумку — маленькую, кожаную, ту, что всегда брала на занятия. Внутри лежала только палочка и блокнот с пером. — Я передам Панси, что ты обиделась, — он отступил в сторону, пропуская её в коридор. Они вышли. Дверь лазарета закрылась за ними с мягким, пружинящим щелчком. Эвелина не обернулась. Коридоры были почти пусты, ученики вероятно прогуливались, либо долгожданно отсыпались в свой законный выходной, и только портреты провожали их любопытными взглядами. Какая-то толстая ведьма в розовом чепце нахмурилась, когда они проходили мимо, и что-то прошептала соседу — пухлому рыцарю с копьём наперевес. Эвелина не разобрала слов, но почувствовала на себе их взгляды. — Не обращай внимания, — сказал Драко, заметив, что она смотрит на портреты, — Им заняться нечем, вот и сплетничают. — Я и не обращаю, — ответила она, но ускорила шаг. Они прошли мимо статуи Григория Скользящего — тот всегда стоял на повороте к северной лестнице, и каждый раз Эвелине казалось, что он слегка поворачивает голову, когда никто не смотрит. Сегодня она специально посмотрела на него в упор, статуя не двинулась. Или сделала вид. — Ты голодна? — спросил Драко, когда они начали спускаться в подземелья. Лестница была каменной, старой, с выщербленными ступенями — оставшиеся следы битвы за Хогвартс, которые ремонтная бригада пока не успела залатать. — Не знаю, — честно ответила она. Аппетита не было. Не то чтобы он был вообще когда-то за последние месяцы. — Панси сказала, что припасла для тебя что-то с завтрака. — Она слишком заботится. — Она Панси, — Драко пожал плечами, — Она не умеет иначе. Помнишь, на втором курсе, когда у тебя была температура, она просидела у твоей кровати всю ночь и читала вслух учебник по Зельеварению, потому что думала, что тебе будет скучно одной? Эвелина помнила. Панси тогда осипла так, что не могла говорить два дня. А учебник по Зельеварению она читала с таким выражением, будто это был любовный роман. Она лишь слегка улыбнулась, отдаваясь воспоминаниям. — Она дура, — сказала Эвелина, но беззлобно. Они свернули в коридор, ведущий к гостиной Слизерина. Здесь было темнее — свет с поверхности почти не пробивался сквозь толщу воды, и факелы на стенах горели постоянно, отбрасывая пляшущие тени. Пахло сыростью, старым камнем и чем-то ещё, чем-то неуловимым, что Эвелина всегда ассоциировала с домом. Не с Мэнором. С Хогвартсом. За стеной начинали глухо слышаться различные голоса, кажется в гостиной было достаточно много студентов. Драко произнёс пароль — тихо, но отчётливо, так, что каждое слово врезалось в сырой воздух подземелий. Стена дрогнула, каменные плиты пришли в движение, открывая проход в гостиную Слизерина с тихим, почти музыкальным скрежетом. Он пропустил Эвелину вперёд. Тепло ударило в лицо. Гостина была прогрета разожжённым камином. Холодный осенний ветер местами прорывался скозь едва заметные прощелины в стенах, поэтому требовалось сразу же создать в помещении уютную и приятную атмосферу. Но сегодня Эвелина чувствовала всё это тепло особенно остро. Оно забиралось под мантию, под свитер, добиралось до самой кожи и согревало изнутри. Словно это не камин грел, а что-то другое. Она не знала. Она стояла на пороге и смотрела. Гостиная жила своей привычной жизнью. У огня, на низких пуфах, расположилась компания третьекурсников. Кто-то играл в карты, кто-то читал учебник, делая пометки на полях, кто-то просто сидел и смотрел на огонь, лениво перекидываясь фразами. Их смех был тихим, приглушённым — не громким, как у Гриффиндора, а каким-то своим, слизеринским. Искренним и не для чужих ушей. Чуть дальше, у окна, выходящего в Чёрное озеро, двое старшекурсников спорили о теории трансфигурации. Один из них активно жестикулировал, второй слушал с каменным лицом и иногда вставлял короткие, убийственно точные замечания. Их спор был похож на шахматную партию — каждый ход выверен, каждое слово взвешено. В самом дальнем углу, у книжного шкафа, примостилась компания девчонок с четвёртого курса. Они о чём-то шептались, поглядывая на дверь, и иногда тихо хихикали. Сплетничают, — подумала Эвелина. Девушка сделала шаг в глубь гостиной, оглядывая знакомые лица, знакомые углы. Всё было как всегда — и в то же время иначе. Четыре дня в лазарете выпали из жизни, и теперь она чувствовала себя чужой на празднике, который шёл без неё. — Слушай, — сказал Драко, понижая голос, — Блейз ждёт нас в своей комнате. Сказал, что в гостиной слишком шумно. — С каких пор Блейзу шумно в гостиной? — Эвелина удивилась. Забини мог спать под аккомпанемент взрывов на Зельеварении, а шумные компании были его стихией. — С тех пор, как ему въехали бладжером в плечо, — пожал плечами Драко, — Говорит, что голова болит от криков первокурсников. Или просто хочет побыть в тишине. Не знаю. Но он просил зайти. — Панси там? — Не знаю, — Драко уже разворачивался к коридору, ведущему в мужские спальни, — Она вроде в женском общежитии была, когда я уходил. Но могла и прийти. Они прошли через гостиную, мимо любопытных взглядов и приглушённых голосов. Эвелина чувствовала, как несколько пар глаз провожают её до самого входа в мужской коридор. Она не оборачивалась. Коридор был длинным, слабо освещённым, пахло здесь деревом и чем-то ещё — мужским одеколоном, которым пользовались старшекурсники. Драко шёл впереди, уверенно, как у себя дома — что, в принципе, было правдой. — Комната Забини в конце, — бросил он через плечо. Они остановились у двери, ничем не отличавшейся от других — тяжёлый дуб, латунная ручка, табличка с номером и фамилиями: «Блейз Забини, Теодор Нотт». Эвелина заметила вторую фамилию и на секунду замерла. Теодор. Конечно, они жили в одной комнате. Всегда жили. С первого курса. Она знала это, но почему-то сейчас эта информация ударила по ней сильнее, чем обычно. — Он не придёт, — сказал Драко, заметив её взгляд на табличке, — Он занимается своими..семейными делами. — Я и не думала, — ответила Эвелина, но они оба знали, что это неправда. Драко постучал — два коротких, один длинный. С той стороны послышалось шарканье, потом голос Блейза: — Входите, не заперто. Драко толкнул дверь и пропустил Эвелину вперёд. Комната в которой остановился Блейз была неожиданно аккуратной. Насколько вообще может быть аккуратной комната студента-старшекурсника, разделённая на двоих. Две кровати стояли по разные стороны комнаты. Ту, что слева, Эвелина узнала сразу, у неё было простое, строгое покрывало из тёмной шерсти и одна-единственная подушка. На тумбочке аккуратно сложенные книги, чернильница и перо в подставке. Порядок, за которым чувствовалась рука человека, привыкшего к дисциплине. Теодор. Вторая кровать, Блейза, была полной противоположностью: мятное зелёное покрывало сбилось в ком, подушек было четыре, и все разной степени помятости. На стене над кроватью висел плакат с квиддичной командой «Передриффльские Чарли» — любимая команда Блейза, хотя Эвелина подозревала, что он выбрал её из-за названия, а не из-за достижений. Между ними узкий проход к окну, выходящему в озеро. У стены два письменных стола, заваленных книгами и пергаментами. На подоконнике несколько кактусов в горшках. Блейз утверждал, что они приносят удачу, но Эвелина подозревала, что он просто забыл их выбросить после того, как увлёкся уходом за магическими растениями на третьем курсе. На кровати справа, поджав ноги, сидел Блейз. Его рука всё ещё была на перевязи, но выглядел он бодро, даже весело. А рядом, на стуле, придвинутом почти вплотную к кровати, сидела Панси. — А вы чего здесь? — спросил Драко, останавливаясь на пороге. — А вы? — в тон ему ответила Панси, поправляя мантию, — Блейз сказал, что ему скучно одному. — Я сказал, что мне плохо, — поправил Блейз с видом оскорблённого достоинства, — И что я нуждаюсь в заботе и внимании. — И поэтому ты позвал не целительницу, а Панси? — Эвелина приподняла бровь, заходя вглубь комнаты. — Панси - моя целительница, — Блейз положил здоровую руку на плечо Панси, которая тут же скинула её, — Она лечит мои душевные травмы. — У тебя нет душевных травм, — фыркнула Панси, — У тебя травма плеча. И то уже почти прошла. — Душевные травмы самые опасные, — Блейз вздохнул так драматично, что даже Драко не сдержал усмешки, — Вы просто не понимаете тонкой душевной организации художника. — Ты квиддичный игрок, Забини, — сказал Драко, закрывая за собой дверь и прислоняясь к косяку, — Твоя душевная организация - это умение забивать квоффл и вовремя уворачиваться от бладжеров, ну или не совсем. — И то, и другое требует тонкой душевной организации, — парировал Блейз. Эвелина села на свободный стул у письменного стола — тот, что был завален свитками. Она сдвинула их в сторону, не глядя, что это за свитки, и положила руки на колени. В комнате было тихо — тише, чем в гостиной. Окно выходило в озеро, и сквозь стекло был виден только мутный зелёный свет и тени проплывающих рыб. Иногда к стеклу подплывали водоросли, шевелились на течении и снова уплывали. — Ну что, — Блейз повернулся к Эвелине, — наша путешественница вернулась из лазарета? Рассказывай, как там? Мадам Помфри всё ещё ворчит? — Всё ещё, — Эвелина кивнула, — И кормит овсянкой без соли и сахара. — Кошмар, — Блейз сочувственно покачал головой, — А мы тут пирожными баловались без тебя. — Не без неё, — Панси пихнула его локтем, — Я принесла ей коробку конфет. — Конфеты — это не пирожные, — авторитетно заявил Блейз, — Пирожные — это пирожные. — Мерлин, Забини, — сказал Драко, и в голосе его не было злости. Блейз заткнулся. Улыбался, но заткнулся. Они сидели вчетвером в маленькой комнате, у окна в подводную тьму, и молчали. Не напряжённо — спокойно, как могут молчать люди, которым не нужно заполнять тишину словами. Эвелина смотрела на Панси, которая сидела в кресле, положив ногу на ногу, и крутила в пальцах прядь волос. На Блейза, который откинулся на подушку, прикрыл глаза и, кажется, был совершенно счастлив. На Драко, который прислонился к косяку, скрестил руки на груди и, кажется, не собирался ни уходить, ни садиться. — А что, — сказала она, — здесь уютно. — Правда? — Блейз приоткрыл один глаз, — Я говорил, что здесь уютно. Никто не верил. — Потому что ты живёшь в свинарнике, — сказала Панси, — Но Эви права. Сегодня чисто. — Сегодня я специально прибрался, — Блейз усмехнулся, — А вдруг придут важные гости? — Мы и есть важные гости, — заметил Драко. — Самые важные, — согласился Блейз. Эвелина улыбнулась. Не той улыбкой, которую надевала, чтобы никто не спрашивал. Настоящей. Маленькой, но настоящей. Она слушала перепалки друзей и чувствовала, как внутри, где всё, последние дни было тугим и напряжённым, начинается какое-то шевеление. Не прорыв, нет. Но что-то вроде слабого, едва заметного течения. Она устала сидеть в четырёх стенах. Устала смотреть на один и тот же потолок, дышать одним и тем же воздухом, думать одни и те же мысли. Она выпрямилась, потянулась — хрустнули позвонки. — Слушайте, — сказала она, и все трое одновременно повернулись к ней, — А давайте сходим куда-нибудь? — Куда? — спросил Блейз с подозрением. — В Хогсмид, — ответила Эвелина, и это слово прозвучало как выдох, — Я хочу выйти из замка. Надоело сидеть взаперти. Панси поправила волосы, посмотрела на неё внимательно, изучающе. — Ты уверена? — спросила она, — Только выписалась. — Уверена, — твёрдо сказала Эвелина, — Мне нужно развеяться. Подышать воздухом, который пахнет не зельями и не озером. — Она права, — неожиданно поддержал Драко, — Сидеть в четырёх стенах не лучший способ поправиться. — Значит, самое время заглянуть в "Три метлы"!, — с восторгом вскочил Блейз, — Давно мы там не собирались. — Кстати, ты проставляешься, Забини, — поднимаясь вслед за другом, напомнил Малфой. — С каких это пор? — Ты проиграл пари, — вспомнила Эвелина их недавний спор из-за матча по квиддичу, — Пуффендуй проиграл на сто сорок очков, а не сто пятьдесят. Блейз изумлённо осматривал целую комнату и замечал усмехающихся Панси с Эвелиной. — Но я же сказал, что они проиграют, — пожал плечами парень. — А-а, — мотнула головой Паркинсон, — Ты назвал точную сумму, я тоже помню. Забини томно выдохнул, соглашаясь со своей дуростью, — Ваша взяла.. — Прекрасно, — Драко победно хлопнул в ладоши, скосив взгляд на Эвелину, которая уже стояла в проходе. Она смотрела на разочарованного Блейза и радостную Панси. И улыбалась. Снова. — Эви, идём, захватим тёплые мантии, — Паркинсон вышла из комнаты, потянув за собой подругу, — Не хватало, чтобы ты вновь промёрзла, — послышался из коридора голос. Драко остался стоять в комнате, рядом с Блейзом. Он скрестил руки на груди, смотря на проход. — Как она?, — вдруг тихо спросил Блейз. — Помфри говорила, восстановилась до конца. — Я не об этом, — блондин непонимающе обернулся к нему, — Она не просто так пошла в озеро. Драко молча смотрел на друга. Он не хотел поднимать эту тему с кем-то кроме Эвелины, которая толком так и не рассказала, что произошло там. — Не знаю, Блейз, — наконец выдал он, — Я и сам не могу понять. Забини хмыкнул. — Ты не говорил с ней об этом? — Ей и так нелегко, не хотел заставлять это вспоминать, — Драко провёл рукой по лицу, — Не думаю, что у неё в голове было всё радужно. — Так разберись с этим, — константировал парень, покидая комнату. Драко смотрел вслед другу. Его душа разрывалась от осознания, что ничего сделать то и не может. Он понимал, что ничего от него самого не зависит, он не может заставить Эвелину сказать, как на самом деле. Как же он хотел попасть в её голову, в её сны, чтобы узнать всё, чтобы защитить. Просить открыться бесполезно. Он знал это сразу. Не по поведению Эвелины, нет. Она просто знал её. Знал насквозь. У неё всегда были секреты, даже когда казалось, что она полностью открыта. До войны Эвелина никогда не видела мать. Беллатрису упрятали в Азкабан, когда ей было несколько месяцев от роду. Вырастая, она знала о ней только из газет — как о безумной убийце, одной из самых преданных слуг Тёмного Лорда. Она не помнила ничего, кроме пустоты. Но в этой пустоте иногда просыпалось что-то тяжёлое. Страх. Не перед матерью, перед неизвестностью. Перед тем, что будет, если Беллатриса выйдет. Перед тем, какой окажется эта женщина. А потом она вышла. Драко помнил тот день: Эви сидела в гостиной Слизерина, сжимая в руках «Ежедневный пророк» с новостью о побеге Пожирателей, и её лицо было белым, как пергамент. — Она вернулась, — сказала Эви тогда. Не спросила, не удивилась. Сказала тихо, будто сама себе, — Она вернётся за мной. Драко не поверил. Подумал — паранойя. Ошибся. Беллатриса вернулась за ней. Не сразу, не в первый месяц. Но начала появляться в Мэноре, когда Эви приезжала на каникулы. Смотрела на дочь так, будто проверяла, не испортилась ли та без её присмотра. А потом — допросы. Сначала словесные: где была, с кем говорила, что слышала. Потом с помощью заклинаний. Эви вынужденно научилась закрываться, ставить ментальные блоки. Но Беллатриса была сильнее. И каждый раз, когда ей удавалось пробить защиту, Эви платила за это болью. Не Круциатусом — то было слишком явно. Другими вещами. От которых не остаётся следов, но ломается голова. И разум. И Эвелина никому об этом не рассказывала. Ни Панси, ни Блейзу, даже Драко — не до конца. Только один раз, за пару месяцев до битвы за Хогвартс, когда они сидели в её комнате, она прошептала: — Я иногда не понимаю, где мои мысли, а где её заклинания. Мне кажется, она оставила что-то внутри. Что-то, что растёт. Что говорит со мной по ночам. Драко тогда ответил: «Это пройдёт». Не потому, что верил. Потому что не знал, что ещё сказать. Не прошло. Голоса, которые Эвелина слышала — это были не галлюцинации. И не безумие, хотя оно тоже подбиралось близко. Это была память. Память о ментальных вторжениях, которые Беллатриса оставила в её голове, как занозы. Осколки чужой воли, которые жили своей жизнью. Шептали, приказывали, пугали. Драко так же вспомнил, как однажды, в начале войны, нашёл на её тумбочке маленькую шкатулку. Он открыл её — внутри лежало письмо, адресованное «тому, кто выживет». Это было странно. Эвелина тогда сказала, что написала его в детстве, просто так. Но Драко заметил, как дрожали её руки, когда она забирала шкатулку обратно. И понял — это не просто так. Это был прощальный текст. Кому-то, кто умер. Или кому-то, кого она боялась потерять. Он не спрашивал. Не стал. Потому что знал — она не ответит. Но чего никто не знал, что тогда в той же тумбочке, за двойным дном пряталась книга о драконах, та самая, которую Эвелина любила до мозга костей, которую перечитывала много раз, и от которой осталось так много воспоминаний. Сейчас Драко остаётся только ждать. Ждать и надеяться, что она сможет справиться и выбраться оттуда. Кошмары — это ужасно, а особенно в жизнях сломленных людей. Это оружие. Оружие против них самих. Кошмары поджидают момента, когда человек находится у края пропасти. Когда он на перепутье. И именно в этот момент главное не сделать шаг вникуда, остаться при себе, остаться в борьбе за счастливую жизнь. Драко пережил это. Кажется. Парень вышел в коридор, оставляя за собой пустую комнату и невысказанные слова. Октябрьская погода не радовала. Солнце пыталось пробиваться сквозь гущи облаков, но неудачно. Ветер бил порывами, от чего было холоднее обычного. Для полной непогоды не доставало лишь дождя, но хоть в этом пункте обошлось, потому что на периферии не наблюдалось дождевых масс. До Хогсмида компания добралась без приключений. Драко всю дорогу шёл рядом с Эвелиной, на полшага позади — так, чтобы видеть её лицо, замечать, если побледнеет, если ноги начнут подкашиваться. Но она держалась. Шла ровно, дышала спокойно, даже смотрела по сторонам — не отсутствующим взглядом, а почти живым. Панси и Блейз тянулись впереди. Панси что-то увлечённо рассказывала, жестикулировала, то и дело оборачиваясь, чтобы убедиться, что Эвелина не отстала. Блейз шёл рядом с ней, иногда кивал, иногда вставлял короткие реплики, но большую часть времени просто слушал. Его здоровая рука болталась вдоль тела — слишком близко к руке Панси, чтобы быть случайностью. Пальцы то и дело касались, но никто из них не обращал на это внимания. Или делал вид. — Куда сначала? — спросила Панси, когда они вошли в деревню, — Сразу в «Три мётлы»? Или в «Сладкое королевство»? — В «Сладкое королевство», — Блейз поморщился, — Если мы сначала зайдём в паб, я потрачу все деньги на огненный виски и на сладости не останется. — Ты и так потратишь все деньги, — заметил Драко, — Ты нам должен. — Должен, — вздохнул Блейз, — Не напоминай. Эвелина смотрела на деревню и чувствовала, как внутри — в груди, в животе, в кончиках пальцев — разливается что-то странное. Не радость. Скорее, удивление. Мир не исчез, пока она наедине с собой. Он остался — таким же, как прежде. Серым, но живым. Люди ходили по своим делам, магазины работали, в воздухе пахло осенью и дымом из труб. Она почти забыла этот запах. — Эви, ты с нами? — Панси заглянула ей в лицо. — Да, — ответила Эвелина, — Идём. Магазин оказался забит под завязку. Школьники младших курсов сновали между стеллажами, хватали с полок разноцветные коробки, звенели кнатами. Кто-то уже распечатал шоколадную лягушку на ходу и теперь пытался поймать её у выхода. Панси нырнула в глубину магазина с видом опытного охотника. Блейз пошёл за ней, бормоча что-то про бюджет и несправедливость жизни. Драко остался у входа, прислонившись плечом к витрине. — Ты как? — спросил он, не глядя на Эвелину. — Нормально, — ответила она, разглядывая стеллаж с имбирными печеньями, — Шумно только. — В Хогсмиде всегда шумно. — Знаю. Она взяла с полки коробку и повертела в руках, не глядя на этикетку. Мысли были где-то далеко — там, где вода смыкалась над головой, где девочка в зеркале улыбалась холодной улыбкой, где голоса шептали: «Ты не справишься». Но здесь, среди ярких обёрток и детского смеха, голоса молчали. Затыкались. Может, от того, что вокруг было слишком много жизни. — Эви, смотри! — Панси вынырнула из-за стеллажа с огромной коробкой в руках, — Я нашла лимитированную серию! Шоколадные метлы со съедобными щётками! — Это та же серия, что была на прошлый Хэллоуин, — заметил Драко, глядя на коробку с лёгким презрением. — Но тогда я не купила, — Панси прижала коробку к груди, — А сейчас куплю. На деньги Блейза. Блейз, появившийся из-за её спины с двумя коробками шоколадных лягушек и пачкой леденцов, тяжело вздохнул. — Я разорён, — сказал он, — Полностью разорён. — Ты — наследник древнего рода, — напомнила Панси, — Ты не можешь быть разорён. — Могу, если потрачу всё на тебя. Панси улыбнулась той улыбкой, которую редко показывала при посторонних. Быстрой, тёплой, почти нежной. Блейз ответил тем же, и на секунду между ними пробежало что-то, не предназначенное для чужих глаз. Драко кашлянул. Панси тут же отвернулась, делая вид, что изучает соседнюю полку. Блейз уставился в потолок. Эвелина сделала вид, что ничего не заметила. — Хочешь что-то? — невзначай спросил Драко, обратя внимание на разбегающийся взгляд Эви. Она некоторое время рассматривала большую витрину с самыми разнообразными леденцами. Ассортимент вкусов поражал: были и самые обычные — фруктовые, ягодные и мятные, и так же совсем необычные, которые Эвелина видела в первый раз. — Не особо. Хотя..,— её глаза зацепились за стеллаж с разными видами Нуги, — Давно её не ела, — она прихватила пару пачек яркой упаковки. — Давай оплачу, — Драко протянул руку к сладостям в руках Эвелины. — Перестань, — дёрнулась девушка, усмехаясь, — Не строй из себя джентельмена. — А я и не строю, — он выхватил у неё упаковки и направился к стойке, — Я просто перестраховываюсь, что бы ты не потеряла свой кошелёк. Как в прошлый раз. — Один раз было! — Один раз в Хогсмиде, два раза в замке и ещё один - в поезде, — перечислил Драко, не оборачиваясь. Эвелина хотела возразить, но Драко уже расплатился и сунул ей нуги обратно в руку. — На, — сказал он, — Не говори, что я плохой брат. — Ты ужасный брат. — Но нугу купил. Эвелина вздохнула, пряча сладости в карман мантии, и вернулась к витрине. Панси выбрала несколько шоколадных медалей в форме факультетских гербов. Блейз, тяжело вздохнув, поплёлся к кассе расплачиваться. Драко стоял у двери, сложив руки на груди, и смотрел на улицу, где наконец начинал пробиваться мягкий солнечный свет. Эвелина вновь задержалась у витрины с карамелью. Разноцветные леденцы в стеклянных банках переливались под светом ламп, и на секунду ей показалось, что она снова маленькая, и мир ещё не рухнул, и можно просто смотреть на сладости, не думая о том, что будет завтра. Из «Сладкого королевства» они вышли с полными карманами и хорошим настроением. Блейз нёс общий пакет — Панси зачем-то купила леденцы от кашля, хотя никто не кашлял, а Драко прихватил коробку шоколадных лягушек «на потом». Эвелина сжала в кармане пачку нуги — мягкую, тёплую от тепла её рук. — Холодно, — сказала Панси, кутаясь в шарф, — Надо было взять перчатки. — Надо было не забыть их в замке, — ответил Блейз, перекидывая пакет в здоровую руку. — Я не забыла, я специально оставила. — Зачем? — Чтобы ты нёс меня на руках, если я замёрзну. Блейз посмотрел на неё, потом на свою перевязанную руку. — Я одной рукой не удержу. — Тогда придётся бежать быстрее, чтобы согреться. Драко шёл сзади, засунув руки в карманы, и иногда поглядывал на Эвелину. Она шла рядом, молчала, но не выглядела потерянной — просто спокойной. Он не знал, что у неё внутри, но хотя бы снаружи она держалась ровно. — В «Три метлы»? — спросила Эвелина, когда они дошли до развилки. — В «Три метлы», — разочарованно кивнул Блейз. В пабе было тепло и шумно — обычная толпа, обычные голоса, запах пирогов и горячего масла. Они нашли свободный столик у окна, сели. Панси скинула шарф, Блейз прислонил пакет со сладостями к ножке стула. Драко, как всегда, сел спиной к стене — привычка, от которой он не отказывался даже здесь. К ним подошла официантка — мадам Розмерта, и Блейз сделал заказ: два сливочных пива, два глинтвейн для Панси с Эвелиной и тарелку имбирного печенья. — Ты забыл про шарф, — сказала Панси, когда официантка ушла. — Какой шарф?, — непонимающе выгнул бровь Забини. — Который ты мне должен. — Я тебе ничего не должен. — Ты проиграл спор, Забини. Ты должен мне шарф, — с неприуменьшенной настойчивостью продолжила Панси. — Спор был про квиддич, а не про шарфы, — возразил парень. — Это был пакетный спор. — Нет такого понятия. — Есть, потому что я так сказала. Блейз открыл рот, чтобы снова возразить, но Драко перебил: — Забини, купи ей шарф, она не отстанет. — Ты на чьей стороне? — На стороне тишины. Панси довольно кивнула. Блейз вздохнул. Принесли напитки. Панси грела ладони о кружку с глинтвейном и смотрела на Блейза — не зло, а так, по-своему, тепло. Эвелина отпила свой напиток — пряный, тёплый. Он был приятно обжигающим горло. Тепло разнеслось по всему телу, от чего девушка заметно расслабилась. — Эви, ты в порядке? — внезапно спросил Блейз, глядя на неё поверх своей кружки. — В порядке, — ответила она, — Просто сижу. — Сиди, — сказал Драко, — Для этого мы и пришли. Они молчали несколько минут. Не напряжённо, не тяжело — как молчат люди, которым не нужно заполнять тишину словами. Панси первой нарушила молчание. — Вы знали, что Грейнджер предложили место в Министерстве? — Она же ещё учится, — удивился Блейз. — Ей предложили. После окончания, — пожала плечами девушка, делая глоток из стакана. — Откуда ты знаешь? — Панси всё знает, — влез Драко, — Это её суперспособность. — Не всё, — поправила Панси, — Но многое. — И что она? — спросила Эвелина. — Кто? — Грейнджер. — Согласилась, конечно, — Панси кивнула, — Она же умная. — Ты её терпеть не можешь, — напомнил Блейз. — Я могу не любить человека, но признавать его ум. Это называется взросление, Забини. — Ты просто не хочешь выглядеть глупо. Паркинсон хлопнула его по затылку. Блейз наигранно сделал вид, что ему больно и показательно рухнул головой на стол. — Не паясничай, — проворчала Панси. Драко усмехнулся. Эвелина отхлебнула ещё своего глинтвейна. Панси рассказывала про новые порядки в Министерстве, про то, что кто-то из бывших Пожирателей пытается судиться, потому что их лишили имущества, про то, что Гринготтс поднял проценты по вкладам. Блейз вставлял комментарии, Драко изредка кивал или качал головой. Эвелина слушала вполуха. Смотрела, как редкие капои дождя бьются в окно, как Панси жестикулирует, как Блейз внимательно наблюдает за ней и как Драко крутит в пальцах салфетку. Ей было хорошо. Не счастливо, нет — до счастья ещё далеко. Но спокойно. Тепло. Как от глинтвейна, только внутри. — Через две недели матч с Гриффиндором, — обратился Драко к Блейзу, — Ты успеешь восстановиться? Он отпил из своей кружки, откинулся на спинку стула. — Должен, — Блейз пошевелил больной рукой, поморщился, — Если нет - буду делать вид, что всё в порядке. — Как обычно, — усмехнулся Драко. — Вы играете с Гриффиндором? — оживилась Панси, — Тогда я надену свой старый шарф. — У тебя есть ещё шарф?!, — поразился Блейз. — У меня есть много шарфов, Забини. Но один — счастливый. Мы выиграли, когда я была в нём. — В прошлом году? — В позапрошлом. — Тогда надевай. Панси победно усмехнулась. Они посидели в пабе до самого заката. Панси допивала свой второй глинтвейн и теперь просто грела руки о пустую кружку, слушая, как Блейз с Драко спорят о том, какой бладжер опаснее — тот, что бьёт с правой, или тот, что бьёт с левой. Эвелина в спор не лезла, просто сидела, прижимаясь плечом к стене, и смотрела на их лица. Обычные лица. Обычные споры. — А если бладжер бьёт снизу? — невзначай спросила Панси. — Снизу не бьёт, — ответил Блейз. — Ты уверен? — Блейз не уверен ни в чём, кроме своего таланта, — сказал Драко. — Это неправда, — обиделся Блейз, — Я ещё уверен, что ты зануда. — Это не талант, это средство от безделья. Эвелина улыбнулась. Панси, поймав её улыбку, подмигнула. — Так, — сказал Драко, поглядев на часы. — Пора выдвигаться. А то Филч закроет проход в замок, и мы будем ночевать на улице. — Он не закроет, — сказал Блейз, — Он только угрожает. — Хочешь проверить? — Нет. Они поднялись, накинули мантии. Панси снова замоталась в свой изумрудный шарф, Блейз подхватил пакет со сладостями и подкинул на стол несколько монет. Эвелина вышла на улицу последней. Дождь почти перестал крапать, только редкие капли падали с крыш, образуя под собой небольшие лужицы. Дышать было легко — холодно, но приятно. — Замёрзла? — спросил Драко, вставая рядом. — Нет, — ответила она. Они пошли по главной улице, мимо закрытых магазинов и тёмных окон. Панси и Блейз шли впереди — она что-то рассказывала, он кивал, иногда перебивал. Их голоса звучали тихо, приглушённо, будто боялись нарушить вечернюю тишину. Драко шёл рядом с Эвелиной, засунув руки в карманы. Не смотрел на неё, но она знала — он рядом. Это было главное. Они дошли до ворот замка, поднялись по ступеням. Затем вошли в замок. Тепло ударило в лицо — такое привычное, такое домашнее. В вестибюле было пусто, только портреты на стенах тихо переговаривались. В гостиной было почти пусто. Первокурсники давно ушли спать, старшекурсники разбрелись по своим комнатам, и только у камина остались гореть несколько свечей, отбрасывая мягкий, колеблющийся свет на зелёные стены и тёмный деревянный пол. Блейз ушёл в спальню — сказал, что надо принять зелье, но на самом деле просто хотел оставить девушек вдвоём. Драко ушёл с ним — сказал, что почитает перед сном, но Эвелина подозревала, что они будут играть в шахматы и делать вид, что не волнуются. Эвелина сидела в кресле у окна, поджав ноги, и смотрела на тёмную воду за стеклом. Купленная Нуга была съедена наполовину, пачка лежала на подлокотнике, и от неё сладко пахло ванилью. Панси опустилась в кресло напротив, взяла с подлокотника пачку, отломила кусочек, положила в рот. — Хорошая, — сказала она, — Ты молодец, что взяла. — Драко заплатил, — напомнила Эвелина. — Драко — тоже молодец. Но ты — молодец, что хоть как-то живёшь. Они помолчали. В камине треснуло полено, посыпались искры. Панси смотрела на огонь, Эвелина — в окно. — Эви, — сказала Панси. — Мм? — Ты сегодня нормально выглядишь. — Спасибо. — Это не комплимент. Я констатирую факт. — Панси повернулась к ней, поджала губы, — ты выглядишь нормально. Не хорошо, не плохо. Нормально. Впервые за долгое время. Эвелина не ответила. Она знала, что Панси права. Внутри всё ещё было тяжело — не так, как наедине с собой, но тяжело. Но снаружи она, наверное, действительно выглядела нормально. Не как ходячий труп. — Ты хочешь поговорить об этом? — спросила Панси. — О чём? — О том, что произошло. Происходит, — добавила она. Эвелина замолчала. Не потому, что не хотела говорить — просто не знала, как. Слова застревали в горле, превращаясь в ком ваты. — Не сейчас, — сказала она наконец. — А когда? — Панси не настаивала, но и не отступала, — Ты всё время говоришь «не сейчас». Драко - «не сейчас». Мне - «не сейчас». Когда будет «сейчас»? — Не знаю, — честно ответила Эвелина. Панси вздохнула, откинулась на спинку кресла. — Знаешь, — сказала она, глядя в потолок, — Я иногда думаю, что мы все слишком много молчим. Ты молчишь о своём. Драко молчит о своём. Даже Блейз иногда молчит, хотя он трепло ещё то. — Блейз не трепло. — Блейз - трепло, — твёрдо повторила Панси, — Но хороший. Она повернула голову, посмотрела на Эвелину в упор. — Я волнуюсь за тебя, — сказала она просто, — Не потому, что я Панси Паркинсон и должна волноваться. А потому, что ты - моя лучшая подруга. Единственная, которая осталась. Если с тобой что-то случится, у меня никого не будет. — У тебя есть Блейз, — тихо сказала Эвелина. — Блейз — это другое. — Что — другое? — Блейз - это... — Панси замялась, подбирая слова, — Блейз - это когда хочется помечтать и поспорить. А ты - это когда хочется просто сидеть рядом и молчать. И чтобы тебя понимали без слов. Она замолчала. Эвелина смотрела на неё, и в груди, где обычно было пусто, стало теплее. — Ты тоже моя подруга, — сказала Эвелина, — Единственная. — Тогда скажи мне, — Панси подалась вперёд, — Не всё. Но скажи хоть что-то. Чтобы я знала, что ты не закрылась насовсем. Эвелина помолчала. Потом начала — медленно, подбирая слова. — Я не помню, как зашла в воду, — сказала она, — Я шла по берегу, смотрела на озеро, и вдруг... я была уже в воде. По колено. Потом по пояс. Я не чувствовала холода. Не чувствовала страха. Просто - шла. — Это связано как-то с кошмарами? — тихо спросила Панси, — Как в тот раз. — Да, — кивнула Эвелина, — Словно..что-то пытается добраться до меня в реальной жизни, — она замолчала, подбирая слова, — В голове шум. Не всё время, но часто. — Оно говорит с тобой?, — продолжила Панси. Эви некоторое время потупила взгляд в пол, словно перебирая все последние события. — Говорит. Паркинсон коротко вздохнула. Но молчала. Ждала, будет ли продолжать подруга. — Говорит..,— повторила девушка, — ...плохие вещи. Что я никого не достойна. Что никому не нужна. И что я - Никто. Панси не перебивала. Слушала. — Иногда мне кажется, что я схожу с ума, — продолжила Эвелина, — А иногда, что я уже сошла и просто не заметила. — Но ты не сошла, — твёрдо сказала Панси. — Откуда ты знаешь? — Потому что я знаю тебя. И потому что безумные люди не задаются вопросом, безумны ли они. Эвелина усмехнулась — горько, безрадостно. Панси встала, подошла к её креслу, опустилась на подлокотник. Обняла — не спрашивая разрешения, просто обняла, прижала к себе. — Ты нужна нам, — сказала она в макушку, — Мне нужна. Драко нужна. Даже этому идиоту Блейзу нужна, — тихо продолжала Панс, — Что бы тебе не говорили, не давай этим мыслям власти. Ты сама себе хозяйка. Посмотри, мы все рядом, и мы все тебя очень сильно любим. Эвелина хотела ответить — и замерла. Прямо за Панси из тени вышла она. Маленькая, босая, в ночной рубашке стояла девочка. Её тёмные волосы свисали сосульками, а глаза — чёрные, без зрачков — смотрели прямо на Эвелину. И улыбались. Эвелина хотела было вскрикнуть и сбросить наваждение, но девочка лишь прижала палец к губам — «Тсс» — и медленно покачала головой. Эвелина начала дышать чаще, жмурясь и всё крепче прижимаясь к Паркинсон. Она пыталась уловить эту частичку тепла, что сможет защитить её. Они какое-то время просто молчали и Панси вновь заговорила: — Если ещё раз тебя посетят незванные гости, что говорят чушь и из-за этого ты снова пойдешь топиться, клянусь Мерлином, запру тебя в комнате и наложу заклятие на дверь. — Ты не умеешь накладывать заклинания на двери, — слабо сказала Эвелина. — Научусь. Эвелина не плакала. Слёз не было — только сухость в горле и ком, который понемногу таял. Она обнимала Панси в ответ — неловко, неумело, как будто забыла, как это делается. — Спасибо, — прошептала она. — Не за что, — ответила Панси, отпуская её, — Ты моя подруга. Это моя работа. — Это не работа, — сказала Эвелина. — А что? — Дружба. Панси усмехнулась, вернулась в своё кресло. — Дружба - это работа, — сказала она, — Просто хорошая и искренняя. Они снова замолчали. Огонь догорал, свечи оплывали, и в гостиной становилось темно. — Панс, — позвала Эвелина. — Мм? — Я рада, что ты у меня есть. Панси посмотрела на неё. В свете свечей её глаза блестели. — Я тоже рада, — сказала она, — А теперь давай спать. Завтра Трансфигурация, а Макгонагалл не прощает сонных студентов. Они встали, погасили свечи, и пошли в спальню. Эвелина шла первой, Панси — следом. У двери в женскую комнату Эвелина остановилась. — Спасибо. — За что? — За то, что не ушла. Когда было страшно. Когда я была невыносимой. Когда я... — Эви, — перебила Панси, — Ты была невыносимой всегда. Это не новость. Они обе улыбнулись. Зашли в спальню и разошлись по кроватям. Эвелина легла, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. В голове было шумно и тревожно. Она не знала, что будет дальше, и как ей уживаться с незванной гостьей. Она не избавиться от неё. Это её вечное отражение.