Белые крылья Чёрного ворона

❝С каждым ливнем приходит надежда, что однажды утром всё снова станет чистым и самые застаревшие пятна исчезнут, как сомнения в его невиновности, или как результат его ошибки, или как рана от его предательства, или как память от его поцелуев. Поэтому мы ждём, чтобы пошёл ливень, надеясь на лучшее, даже если мы знаем, что в наших сердцах некоторые пятна отпечатались навсегда, и ничто их не смоет.❞

Мэри Элис Янг

Она падала. Очень долго падала. Просто провалилась в глубокую чёрную яму. Мир исчез. Не сразу. Сначала звуки стали приглушёнными, будто кто-то накрыл уши толстым одеялом. А потом и вовсе пропали. Осталась только тишина — густая, плотная, давящая на барабанные перепонки. Эвелина не боролась. Её тело расслабилось, руки раскинулись в стороны, волосы разметались по пространству, как водоросли. Направление исчезло, осталась только глубина, бездонная, бесконечная. И темнота. Вокруг не было ничего. Ни стен, ни пола, ни неба. Только бесконечная, пугающая пелена, которая давила со всех сторон, не давая понять, где верх, где низ. Она стояла — или ей казалось, что стоит и чувствовала, как холод пробирается под кожу. Тот же холод, что был в озере. Ледяной, пронизывающий, въедающийся в кости. Она обернулась. Маленькая фигурка стояла в нескольких шагах, босая, в длинной ночной рубашке, с растрёпанными тёмными волосами. Её лицо было бледным, почти прозрачным, глаза — чёрными, без зрачков, без отражения. — Где я? — спросила Эвелина. Голос звучал глухо, будто она говорила через толщу воды. — Там, где ты всегда бываешь, когда закрываешь глаза, — ответила девочка, — У себя внутри. Эвелина сделала шаг назад — и не почувствовала опоры. Пустота под ногами не двигалась, но и не держала. Она просто — была. — Зачем ты привела меня сюда? — Чтобы ты наконец увидела, — девочка склонила голову набок, и в этом движении было что-то птичье, неестественное, — То, что прячешь. То, что отрицаешь. То, что убивает тебя. Она подошла ближе, и её лицо — детское, невинное — вдруг исказилось. Черты поплыли, будто под воду уронили акварельный рисунок, затянулись дымкой, дрогнуло лицо. А потом всё сложилось заново — знакомые скулы, прищуренные глаза, вздёрнутый нос. Панси. Девушка стояла перед ней в воде, в той же ночной рубашке, что была на девочке, и смотрела с укором. Эвелина ахнула, — Панс... — Ты думаешь, я хочу с тобой дружить? — спросила Панси, и её голос был холодным, чужим, — Ты — слабачка. Ты вечно ноешь, вечно боишься, вечно привлекаешь внимание. Мне надоело. — Ты что такое говоришь.., — Эви хотела прикоснуться к ней, заставить опомниться, но дух мгновенно переместился в другую сторону. — Думаешь, Драко не надоело? — Панси усмехнулась, — Он просто боится тебя бросить. Чувство вины. А на самом деле — он устал. Все устали. Ты одна не замечаешь. Эвелина покачала головой, отступая. — Это не ты, — сказала она,— Это не Панси. Это морок. Ты не она. Панси рассмеялась — и смех этот был таким чужим, таким незнакомым, что Эвелина на мгновение усомнилась. А вдруг? А вдруг она права? Вдруг все они действительно устали? Вдруг она просто обуза, которую терпят из жалости? Фигура девушки начала приобретать другие черты, стала более высокой, форма лица стала острее, плечи шире. Блейз. Он стоял перед ней в истерзанной форме для квиддича, с перевязанным плечом, и смотрел с отвращением. — Знаешь, сколько я из-за тебя нервов потратил? — спросил он, — Панси плачет по ночам. Драко не спит. Все мы ходим на цыпочках, боимся сказать не то, сделать не так. А ты даже спасибо не скажешь. — Я... — начала Эвелина. — Ты ничего не можешь, — перебил Блейз, — Никому не поможешь. Даже себе. Ты просто существуешь, пьёшь наши силы, наше время. Мы все устали. — Это не ты, — прошептала Эвелина, — Настоящий Блейз не такой. — Настоящий Блейз просто слишком вежлив, чтобы говорить тебе это в лицо, — усмехнулся он, — А я — нет. Твоя правда — ты только портишь всё. — Я не хотела... — Не хотела, — перебил Блейз, и его лицо поплыло, превращаясь в другое. Эвелина вздрогнула. — Ты меня утомляешь, — сказал Драко, и его голос был холодным, как лёд, — Я спасаю тебя снова и снова, а ты всё равно пытаешься умереть. Может, стоит позволить? Может, так будет лучше для всех? — Ты не можешь так говорить.., — Эвелина покачала головой, — Ты не такой. — Я — такой, — Драко усмехнулся, — Просто ты не хочешь этого признавать. Я твой кузен, Эви. Мне положено заботиться о тебе. Это долг, а не любовь. — Неправда. — Правда, — Драко шагнул к ней, и сопровождаемый яркой вспышкой — исчез. Перед ней было пусто, Эвелина обессиленно упала на колени не в силах это всё выдерживать. Она склонила голову вниз и прикрыла глаза. — Открой глаза, — сказала девочка, — Посмотри на меня. Она открыла. Перед ней стояла она сама. Взрослая. Нынешняя. Бледная, с тёмными кругами под глазами, с потухшим взглядом. В зеркальном отражении, которое смотрело на неё с холодным презрением. — Ты ненавидишь себя, — сказала девочка её собственным голосом, — Ты ненавидишь своё лицо, своё тело, свой голос. Ты ненавидишь то, что не умерла тогда. Ты ненавидишь то, что выжила, когда другие — нет. — Это неправда, — прошептала Эвелина. — Правда. Самая настоящая. Та, которую ты прячешь за маской спокойствия. Ты та, которая просыпается по ночам и плачет в подушку. Та, которая всё ещё любит его. — Не надо, — Эвелина покачала головой. — Не надо? — девочка улыбнулась. В моменте девочка растворилась. Буквально, растеклась в темноте, оставляя лишь разводы — дымку, которая постепенно рассеивалась. За спиной Эвелина почувствовала поток воздуха. Она обернулась, но там ничего не было. Затем снова, где-то с правой стороны и вновь — ничего. Ветер нарастал, его траектория была непредсказуемой, но с каждой секундой он всё чаще и больше закручивался вокруг Эвелины, так, что в конце концов она была в самом центре этого вихря. Шум ветра начал приобретать едва различимые слова, которые девушка смогла разобрать. Голоса звучали вокруг — Драко, Блейз, Панси, другие лица, которых она не узнавала, — все говорили одно и то же: «Ты никому не нужна. Ты обуза. Тебя никто не любит». С каждым новым словом Эвелина всё больше сходила с ума. Голоса давили на мозг, уши сдавливало как от давления, а все мысли, что были у неё в голове, сейчас были здесь. Совсем рядом и наседали с новой силой. — Хватит, — она зажала уши ладонями, жмурила глаза и пыталась всё больше провалиться в глубину. Лишь бы подальше отсюда, — Хватит! И тут. Тишина. Тело почувствовало чьё-то приближение. То, что можно было назвать полом, содрогалось от тяжёлых шагов. Она подняла голову. Перед ней стоял Теодор. Не девочка, не Панси, не Блейз, не Драко. Он. Настоящий. В своей обычной одежде, чёрная рубашка, с идеально приглаженным воротником, чёрные брюки, с ровной стрелкой сбоку, с тёмными кругами под глазами, с этим вечно усталым выражением лица, которое она ненавидела и любила одновременно. Он стоял неподвижно. Руки в карманах брюк. Взгляд был направлен вниз, точно в глаза Эвелины, всё ещё сидящей на коленях. — Тео, — прошептала она. — Не называй меня так, — сказал он, и его голос был ледяным. Она замерла. — Ты думаешь, я любил тебя? — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что Эвелину затошнило, — Ты была игрушкой. Способом позлить родителей. Развлечением на скучных каникулах. — Это неправда, — она покачала головой, — Ты не мог... — Не мог? — он наклонил голову, и в его глазах не было ничего — пустота, такая же, как вокруг, — А кто стоял там и смотрел, как тебя пытают? Я. Кто ушёл, даже не обернувшись? Я, — он подошёл ближе и опустился рядом, — Кому плевать на тебя сейчас? Мне. Каждое слово было ударом. Эвелина чувствовала их физически — будто он бил её ножом, снова и снова, в одно и то же место. — Это неправда, я.., — прошептала она, и слёзы потекли по щекам, — Я знаю, что ты любил меня... Я надеялась... — На что? — он наклонился, и теперь она видела каждую чёрточку его лица — родную, любимую, ненавистную, — Что я приду и скажу: «Прости, я на самом деле люблю тебя, я просто хотел защитить»? Что это всё было ошибкой? Он замолчал. Потом улыбнулся — той улыбкой, которую она помнила, той, от которой у неё когда-то замирало сердце. — Не будет этого, Эви. Не будет никакого «прости». Я не жалею. Я сделал выбор. И ты не мой выбор. — Зачем ты говоришь это? — её голос сорвался, — Зачем? — Открыть тебе глаза, — резко произнёс парень, — Чтобы ты перестала надеяться. — Я не могу, — прошептала она. — Можешь, — его голос стал тише, почти ласковым — таким, каким он будил её по утрам, когда они были вместе, — Просто перестань бороться. Расслабься. Закрой глаза. И всё пройдёт. Она смотрела в его глаза. В них не было ничего. Ни боли, ни сожаления, ни любви. Только та же пустота, что была вокруг. — Ты не настоящий, — сказала она. Он не ответил. — Ты не настоящий, — повторила она громче, — Ты — это мои сомнения. Мои страхи. Моя неуверенность. Ты не он. Теодор — или то, что приняло его облик, — молчал. — Он бы не сказал этого, — продолжала Эвелина, — Даже если бы хотел. Даже если бы ненавидел. Он бы промолчал. Как тогда. Как всегда. Сквозь слёзы она смотрела на безучастное лицо Нотта. Его взгляд отражал буквально — ничего. Ни презрения, ни ненависти. Просто пустота. Такая же как у неё на душе, такая же...как у неё в жизни. От бессилия всё, что она могла сделать это упасть. Провалиться дальше, в забвение и больше не возвращаться. Не существовать. — Но он это сделал..., — послышалось где-то вдалеке. Драко заметил её не сразу. Он искал Эвелину больше получаса — после Зельеварения она исчезла, не пошла ни в библиотеку, ни в гостиную, ни на обед. Кто-то из однокурсников сказал, что видел, как та вышла на улицу. Драко окаменел. Что-то внутри — то самое шестое чувство, которое выработалось за годы войны, когда каждое промедление могло стоить жизни, — подсказывало, что сегодня всё не так. Он вышел из замка через боковой вход, ведущий к Чёрному озеру. Ветер был холодным, пробирал до костей даже через тёплую мантию. Деревья стояли голые, чёрные, их ветви тянулись к небу, как сломанные пальцы. И тогда он увидел её. Она была в воде. Далеко от берега — по пояс, а может, и глубже. Её мантия расплывалась по поверхности тёмным пятном, волосы прилипли к лицу. Она шла медленно, не останавливаясь, не оглядываясь. Как сомнамбула. Как кукла, которую кто-то тянул за невидимые нити. — Эвелина! — крикнул Драко. Она не обернулась. Не ускорила шаг. Не замедлила. Просто продолжала идти, пока вода не поднялась до талии, потом до груди. — Эвелина, стой! Он побежал. Ноги скользили по мокрой траве, но он не падал. В голове была только одна мысль: успеть. Она уже дошла до того места, где вода поднимается резко — там, где берег обрывается в глубину. Драко знал это озеро. Он знал, что там, на глубине, холодно даже летом. Знал, что утонуть там можно за минуту. — Эви! Остановись! Она не слышала. Или не хотела слышать. Драко скинул мантию на бегу, добежал до кромки воды и влетел в озеро, не сбавляя скорости. Ледяная вода обожгла ноги, но он не обратил внимания. Он видел только её — её спину, её тёмные волосы, раскинувшиеся по воде, которые всё глубже погружались в воду. — Ну же, Эви! Вода была чёрной, ледяной, непроглядной. Из-под воды виднелась лишь макушка, и та пропала спустя секунду. Он шарил руками вокруг себя, пытаясь нащупать её тело, но всё было мимо. Несколько раз он выныривал, пытаясь разглядеть что-то сверху. Заныривал обратно, и, когда он заплыл глубже, пальцы коснулись мокрой ткани — ухватился мёртвой хваткой. Потянул вверх. Мантия намокла и тянула вниз, волосы обвились вокруг шеи, мешали дышать. Он ухватился за неё, потянул к себе — она была тяжёлой, намокшей, но он не отпускал. Другая рука нашла её плечо, он обхватил её за талию и рванул вверх, изо всех сил работая ногами, не чувствуя их, не чувствуя ничего, кроме паники, которая жгла изнутри. Они вынырнули. Драко глотнул воздух, кашлянул, выплёвывая воду. Эвелина висела на его руке мёртвым грузом — тяжёлая, безжизненная, её голова запрокинулась, лицо было белым, губы синими. — Эви, не смей! — крикнул он, хотя она не могла его слышать — её голова безвольно моталась по воде, глаза были закрыты, рот приоткрыт, — Не смей, поняла?! Он тащил её изо всех сил. Ноги всё ещё не касались дна, он то и дело выдыхаться, из последних сил, рада на себе сестру. Он погружался с головой, но не выпускал её. Вода хлестала в лицо, холод сковывал мышцы, но он продолжал грести — одной рукой, второй прижимая её к себе. Когда дно наконец коснулось ног, он вытащил её на берег, отполз подальше от воды и упал на колени рядом с ней. — Эвелина, — он перевернул её на спину, похлопал по щекам, — Ну же, Эви, открой глаза! Она не дышала. Лицо было белым, почти синим, губы посинели, под веками залегла фиолетовая тень. Мокрая одежда прилипла к телу, волосы разметались по мокрой траве, и она выглядела — страшно сказать — мёртвой. — Нет, нет, нет, — забормотал Драко, наклоняясь к её лицу. Он не знал, что делать. Он не учился этому — ни в Хогвартсе, ни дома, ни на войне. Никто не учил Малфоев спасать утопающих. Он зажмурился на секунду, пытаясь вспомнить хоть что-то. Где-то он читал... что-то слышал... Вдох. Выдох. Сердце. — Чёрт.. Он запрокинул ей голову, зажал нос и вдохнул в её рот. Раз. Два. Нажал на грудь — раз, два, три, четыре. Снова вдох. Снова нажатия. Вода потекла из её рта тонкой струйкой, но она не дышала. — Давай, Эви, — его голос сорвался, — Давай, чёрт возьми! Он давил ей на грудь — резко, сильно, может, слишком сильно, но ему было плевать. Всё, что угодно, лишь бы она открыла глаза. Она захрипела. Сначала Драко подумал, что показалось. Но она снова выдала слабый, булькающий звук, который перешёл в кашель. Вода хлынула изо рта, из носа, она забилась в конвульсиях, изгибаясь на мокрой траве, и Драко подхватил её, перевернул на бок, поддерживая за плечи. — Давай, Эви, ты справишься! Она кашляла долго. Жёстко, надрывно, с хрипом и всхлипами. Её тело сотрясала дрожь, лицо было залито водой и слезами, но она дышала. Дышала. Он гладил её по спине, вглядывался в лицо, находя признаки жизни. Её глаза были слабо подрагивали, будто она вот вот очнётся. — Не отключайся! Она попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Её глаза приоткрылись — мутные, не сфокусированные, бегающие по сторонам, будто она не понимала, где находится. — Тише, тише, — Драко прижал её к себе, убирая мокрые волосы с лица, — Всё хорошо. Ты в порядке. Я здесь. Она вцепилась в него — слабо, почти детским жестом, вцепилась в его мокрую рубашку и замерла. Её снова начало трясти — крупная, неконтролируемая дрожь. — Холодно, — прошептала она. Губы не слушались, слова выходили невнятными, — Холодно... — Знаю, — он огляделся. Замок был далеко, сил тащить её на себе не было, а ждать, пока кто-то придёт — нельзя. Она теряла сознание. Он видел это — веки тяжелели, голова клонилась к плечу, пальцы разжимались. — Эви, не закрывай глаза! — он тряхнул её — Устала, — прошептала она, — Она...заставила... — Не разговаривай, не трать силы. Я донесу тебя до помощи. Он подхватил её на руки, приговаривая ей держать себя, и до последнего стараться быть с ним в разговоре. Но она сдалась к моменту прихода в школу. Она перестала отвечать, отчего Драко ускорил шаг, насколько только можно. Несмотря на усталость, на холод, на то, что мышцы горели, а лёгкие разрывались от бега. Он нёс её через территорию, через двор, через главный вход, мимо портретов, которые ахали и охали, мимо студентов, которые шарахались в стороны. Драко взбежал на второй этаж, толкнул дверь лазарета плечом и едва не упал — ноги подкосились, когда он попытался положить Эвелину на койку. Она упала на подушку безвольным кулем, мокрая, бледная, недвижимая. — Что случилось? — мадам Помфри выскочила из своей кладовой, увидела их и тут же подскочила к койке, — Что с ней? — Утонула, — выдохнул Драко, опираясь руками на колени, — В озере. Я... я вытащил её. Дышит, но не приходит в себя. Помфри уже взмахнула палочкой, диагностирующие чары засветились голубым над телом Эвелины. — Гипотермия, — пробормотала она, — Сильное переохлаждение. Вода в лёгких. — Она повернулась к Драко, — Раздевайте её. Быстро. Я приготовлю зелья. — Я не могу... — начал он. — Можете, — отрезала Помфри, — Она умрёт, если вы будете стесняться. Делайте. Он стянул с неё мокрую мантию, свитер. Она была холодной. Ледяной. Её кожа посинела, губы стали фиолетовыми, и Драко, не глядя, быстро, как мог, переодел её в сухую больничную рубашку, натянул на неё одеяло, подоткнул со всех сторон. Помфри подбежала с пузырьками, влила ей в рот какое-то зелье, второе, третье. — Отойдите, — сказала она, оттесняя Драко от койки, — Я сама. Он отошёл к стене, прислонился к ней спиной и сполз вниз. Сел на пол, глядя на Эвелину, которая лежала на койке, бледная, неподвижная, с капельницами и зельями, и чувствовал, как дрожь — не от холода, от пережитого — сотрясает его тело. — Дыши, — прошептал он, — Только дыши. Мадам Помфри колдовала над ней, меняя капельницы, вливая зелья, бормоча что-то себе под нос. Драко сидел на полу и смотрел на её лицо — спокойное, почти безмятежное, будто она спала. Но он знал — не спала. Она уходила. По-настоящему. Без криков, без борьбы. Просто — шаг за шагом — в чёрную воду. — Я не позволю, — прошептал он, — Слышишь? Я не позволю. Он не знал, слышит ли она. Но ему нужно было это сказать. Себе. Ей. Этому миру, который уже столько у неё отнял Свет в лазарете был приглушённым — мадам Помфри зажгла только несколько свечей на прикроватной тумбе и маленький фонарь над дверью, чтобы не беспокоить пациентов. Окна выходили на запад, и лучи начинающегося заката, пробиваясь сквозь витражи, окрашивали стены в тёплые, почти кровавые тона. Но в палате, где лежала Эвелина, было темно — шторы задернули, чтобы солнце не слепило глаза. Эвелина лежала на койке у дальней стены, бледная, почти сливающаяся с белыми простынями. Капельница с кровевосстанавливающим зельем была вколота в левую руку, правую — сжатую в кулак — ей подложили под щёку. Глаза закрыты, дыхание ровное, но слишком тихое. Временами она вздрагивала во сне — что-то бормотала, дёргалась, и мадам Помфри, сидевшая в кресле у входа, поднимала голову от вязания и прислушивалась. Драко не ушёл. Он сидел на стуле, придвинутом вплотную к койке, положив локти на край кровати и уронив на них голову. Его собственная одежда ещё была влажной — он не пошёл переодеваться, не пошёл в гостиную. Он просто сидел и смотрел на то, как поднимается и опускается грудь Эвелины. Считал вдохи. Выдохи. Потому что боялся, что если перестанет считать — она тоже перестанет. И вот, он снова в больнице Святого Мунго. Там, где она вновь начала дышать, там где он впервые заговорил с ней после её смерти. — Что с тобой происходит? — спросил он тихо, беря её за руку, — Почему ты молчишь... Рука Эвелины была холодной, но не ледяной, как тогда, на берегу. Капельница делала своё дело. — Ты не должна была выжить после того удара, — продолжал Драко, глядя на её лицо, — Врачи говорили, что шансов почти нет. Если бы он не успел.. Но ты выжила. Ты боролась. Твоё тело хотело жить. А теперь — что изменилось? Он не мог вынести этого ещё раз. И он не позволит отнять её во второй раз. Теперь он понял — он сделает всё, что бы этого не повторилось, теперь он будет предельно аккуратен и внимателен. — Мистер Малфой, — мадам Помфри подошла к нему и положила руку на плечо, — Вам нужно переодеться в сухое и поесть. Я присмотрю за ней. — Я не голоден, — ответил он, не поднимая головы. — Это не обсуждается. — Голос целительницы был мягким, но в нём чувствовалась сталь, — Если вы сляжете с пневмонией, кто будет за ней ухаживать? Идите. Я даю вам полчаса. Если за это время что-то изменится — я пришлю за вами домовика. Драко поднял голову. В его глазах была такая усталость, что Помфри на секунду стало жаль мальчишку — слишком много он нёс на своих плечах для своего возраста. — Обещаете? — Обещаю, — кивнула она, — Идите. Он встал, неловко, затекшие ноги плохо слушались. Посмотрел на Эвелину — она не изменилась. Всё так же бледная, всё так же неподвижная. Драко вернулся через полчаса ровно. Он был переодет в сухую одежду, а в руках чашка горячего чая, о которой настоятельно рекомендовала Помфри. Эвелина была всё также бледна, но что-то всё же изменилось. Её веки вновь подрагивали, словно она видела сны, хороший признак. Жива. Она лежала на спине, укрытая толстым шерстяным одеялом, под которым грели зачарованные грелки. В руку ей ввели капельницу — прозрачная трубка тянулась к пузырьку с тёплым, мерцающим зельем. Рядом на тумбочке стояли ещё три пузырька: от гипотермии, от отёка лёгких и успокоительное. Мадам Помфри не рисковала — влила всё сразу. Панси с Блейзом пришли сразу же, как встретили Драко. Он не объяснил ничего, лишь сказал, что Эвелина лежит без сознания в лазарете. Сейчас девушка сидела на стуле рядом с койкой, положив руки на колени, а Забини присел на соседнюю кровать. — Что случилось? — спросила Панси тихо. — Она упала в озеро, — ответил Драко, не глядя на подругу. — Упала? — Я не знаю, — он провёл рукой по лицу, — Она не упала. Она зашла сама. Я видел. Я кричал, но она не оборачивалась. Панси побледнела. Блейз выругался сквозь зубы. — Она хотела... — Панси не закончила. — Не знаю, — повторил Драко, — Может быть. Может, нет. Она была не в себе. Будто не видела, куда идёт. Они замолчали. В тишине было слышно, как тикают часы на стене, как шуршит мантия мадам Помфри, которая проверяла пузырьки в своей кладовой, и как дышит Эвелина — ровно, но слишком тихо, будто боялась потратить лишний глоток воздуха. — Она очнётся? — спросил Блейз. — Помфри сказала — да, — ответил Драко, — Но не знает, когда. И что будет, когда очнётся. Панси встала, подошла ещё ближе к кровати Эвелины, взяла её за руку. Кожа была холодной, несмотря на согревающие зелья, и Панси сжала пальцы, будто пыталась передать своё тепло. — Ты дура, — прошептала она, — Самая большая дура на свете. Ты не имеешь права так делать. Поняла? Не имеешь права. Эвелина не ответила. Её лицо оставалось спокойным, безмятежным — без той привычной морщинки между бровями, которая появлялась, когда она напряжена или о чём-то думает. Во сне она выглядела младше, уязвимее. — Ты её вытащил, Драко — сказал Блейз, — Это главное. — А если в следующий раз меня не будет рядом? — Драко поднял голову, и в его глазах Панси увидела такой страх, что у самой защемило сердце, — Что тогда? — Тогда будем рядом, — твёрдо сказал Блейз, — Все. Не ты один. Мы не оставим её одну. Панси кивнула, не отпуская руки Эвелины. Они сидели втроём у её кровати — молча, каждый думал о своём. Драко — о том, как чёрная вода смыкалась над её головой. Панси — о том, как много лет назад они были маленькими и играли в саду Малфой-мэнора, и Эви смеялась, звонко, заливисто. Блейз — о том, что война не заканчивается с последним заклинанием, что она продолжается внутри, годами, и выиграть эту войну труднее, чем любую другую. Ближе к отбою, мадам Помфри начала выгонять гостей, ссылаясь на необходимый отдых пациентки, ну а так же, что бы избежать лишнего шума, — Вы можете остаться, мистер Малфой. Остальные на выход. Панси разочарованно смотрела то на Драко, то на Блейза. — Идём, — потянул её за собой Блейз, придерживая аккуратно за локоть. — Мы вернёмся утром, следи за ней, Малфой, — пригрожая пальцем, сказала Панси, смотря на блондина, — Если с ней что-то произойдёт, я тебя лично убью. — Ну всё, — Блейз уже буквально выталкивал Панси в сторону двери, — Не терплю кровопролитий. Доброй ночи, Малфой. Драко слегка усмехнулся, смотря вслед друзьям. Он вновь повернулся к Эвелине. Дыхание её стало размеренным. Теперь она просто мирно спала. И может впервые этот сон был самым спокойным, не тревожным. Он так надеялся. Он думал — а действительно, что было бы, если он не успел. Если бы так и не вышел на улицу, так и не заметил её возле озера. Как бы обернулась эта ситуация, как бы выглядела его жизнь... Он не простил бы себе, точно так же как и не прощал то, что не замечал всего этого, что послушно не вмешивался в её проблемы как она просила, и что не видел — насколько всё было плохо. Свечи догорели почти до конца, оставляя после себя лужицы воска на медных подставках. Мадам Помфри, утомлённая долгим днём, ушла в свою комнату часом раньше, наказав Драко — «Если что-то изменится, сразу зовите». Но ничего не менялось. Эвелина спала — ровно, глубоко, без сновидений, или с такими, о которых она не хотела рассказывать. Драко сидел в кресле, пододвинув его вплотную к кровати, и держал её за руку. Не потому, что боялся, что она исчезнет — хотя и это тоже. Просто ему нужно было чувствовать её тепло. Живое, настоящее, не иллюзорное. Веки тяжелели. Он боролся со сном — нельзя, нужно следить, вдруг ей станет хуже, вдруг она захочет пить, вдруг проснётся и испугается, что одна. Но организм брал своё. Слишком много адреналина за последние сутки. Слишком много страха. Слишком много всего. Он не заметил, как закрыл глаза. Сон пришёл быстро — тяжёлый, без сновидений, чёрный, как та вода, из которой он вытащил Эвелину. Ему приснился Мэнор. Пыльный, тёмный, пахнущий страхом и кровью. Он шёл по коридору, и где-то внизу кричала Эвелина. Он бежал, но коридор тянулся бесконечно, двери не открывались, а крик становился всё громче, отчаяннее. Он открыл рот, чтобы закричать в ответ — и проснулся. Свет пробивался сквозь щель между шторами — тонкий, золотистый, похожий на расплавленный мёд. Его разбудил скрип двери. Не громкий, не резкий — но Драко всегда спал чутко. Что-то изменилось в воздухе — стало плотнее, напряжённее. Он открыл глаза. В дверях стоял Теодор Нотт. Он был без мантии, в одной рубашке, подвороты которой намокли от утреннего дождя — видимо, шёл по территории. Волосы растрепаны, а тени под глазами были такими глубокими, что казались синяками. — Что ты здесь делаешь? — голос Драко прозвучал хрипло, сонно, но с явным раздражением. — Услышал, — ответил Теодор так тихо, что Драко пришлось напрячь слух, — Вчера вечером. Блейз сказал. — Блейз не должен был. — Блейз должен был, — Теодор сделал шаг вперёд, потом ещё один. Он двигался медленно — не глядя под ноги, глядя только на кровать, на неподвижную фигуру под одеялом, — Она... как она? — Жива, — сухо ответил Драко, — Спит, Помфри сказала, она быстро восстановиться. Теодор кивнул. Он не смотрел на Драко — только на неё. На её бледное лицо, на тёмные волосы, разметавшиеся по подушке, на тонкую руку, лежащую поверх одеяла. — Можно? — спросил он, и голос его был хриплым, будто он не пользовался им несколько дней. Драко хотел сказать «нет». Хотел сказать «ты здесь не нужен», «ты сделал достаточно» или «ты вообще ничего не сделал, когда было нужно». Но он посмотрел на лицо Теодора — на его глаза, полные такого отчаяния, что у самого защемило сердце, — и кивнул. — Тихо, — только сказал он, — Не разбуди. Теодор подошёл к кровати. Остановился в ногах, потом медленно, будто боясь спугнуть, обошёл и сел на стул, который минуту назад освободил Драко. Он не взял её за руку. Не коснулся. Просто сидел и смотрел. — Я узнал ночью, — сказал он шёпотом, — Он пришёл в спальню и сказал... сказал, что она чуть не утонула. Что ты вытащил её. Что она без сознания. — Она в порядке, — повторил Драко, — Придёт в себя. Теодор опустил взгляд. Помолчал. Потом поднял глаза — и в них было что-то, от чего Драко невольно выпрямился. — Можно я побуду с ней? — спросил Нотт, — Пожалуйста. Ненадолго. Драко молчал. Внутри боролись два чувства — желание защитить Эвелину, оградить её ото всего, даже от человека, который когда-то был для неё всем, и понимание того, что Тео — не враг. — Пять минут, — сказал Драко, — Если она проснётся — позовёшь. — Спасибо, — выдохнул Теодор. — Не благодари, — Драко направился к двери, но на пороге остановился, обернулся, — Нотт. Теодор поднял на него взгляд. — Если ты сделаешь ей больно — я убью тебя, — сказал Драко спокойно, будто обсуждал погоду, — Клянусь Мерлином. Клянусь своей матерью. Ты не выйдешь из этого замка живым. — Я знаю, — ответил Теодор, — И не сделаю. Драко вышел, тихо притворив за собой дверь. Он сидел у кровати, глядя на Эвелину, и не мог пошевелиться. Она была такой — бледной, худой, с тёмными кругами под глазами, с прозрачной кожей, через которую просвечивали вены на висках. Её рука лежала поверх одеяла, тонкая, почти прозрачная. Он не взял её за руку. Не посмел. Он просто смотрел. Смотрел, как поднимается и опускается её грудь, как вздрагивают ресницы во сне, как губы чуть приоткрыты — будто она хотела что-то сказать, но забыла. Смотрел и не мог надышаться. — Прости, — прошептал он. Губы дрожали, голос ломался, — Прости меня, Эви. За всё. Она не ответила. Не слышала. Всё выглядело как тогда — в больнице Святого Мунго. Палата была маленькой, белой, стерильной. Пахло зельями, хлоркой и чем-то сладковато-приторным — возможно, успокаивающими чарами, которые накладывали на стены, чтобы родственники не сходили с ума от тишины. Тишина здесь была особенной — не той, что бывает в библиотеке или в спальне поздно ночью. Мёртвой. Давящей. Она заполняла каждый угол, каждую трещину в потолке, каждую складку на простынях. Эвелина лежала на кровати, маленькая, бледная, почти невидимая среди подушек и одеял. Её лицо было спокойным — слишком спокойным для живого человека. Казалось, она просто спит, но аппараты, мерно пикающие у изголовья, напоминали: это не сон. Это кома. Грань между жизнью и смертью, на которой она балансировала уже вторую неделю. Теодор вошёл в палату глубокой ночью. Он пришёл и теперь стоял в дверях, боясь сделать шаг. Боясь увидеть её. Боялся, что если подойдёт ближе, то не сможет уйти. Или что уйдёт, и она откроет глаза, а его не будет рядом. Он подошёл. Стул стоял у самой кровати — на нём кто-то сидел до него. Теодор не знал, кто. Может, Панси. Может, Драко. Может, Нарцисса. Он сел, положил локти на колени, сцепил пальцы в замок. — Здравствуй, — сказал он тихо. Голос в пустой палате прозвучал глухо, неестественно громко. Она не ответила. Не пошевелилась. — Я не должен здесь быть, — продолжал он, — Знаю. Ты бы не хотела, чтобы я приходил. Если бы ты могла говорить, ты бы, наверное, попросила меня уйти. Он замолчал, глядя на её лицо. На закрытые глаза, на бледные губы, на тонкую ниточку капельницы, вливающую в её вены прозрачную жидкость. — Но ты не можешь говорить, — сказал он, — И я пришёл. Потому что я... потому что я не могу иначе. Он взял её за руку. Холодная, тонкая, безжизненная. Рука, которая когда-то сжимала его пальцы, гладила по голове, тянулась к нему в темноте. Он помнил каждое прикосновение. Каждое. — Я должен был сказать тебе, — прошептал он, — Должен был отправить это чёртово письмо, но не успел. Он сжал её руку, не сильно, но так, будто боялся, что она исчезнет. — Я хотел защитить тебя, — голос дрогнул. — Думал, если буду молчать, они оставят тебя в покое. Я испугался. Не за себя — за тебя. Он замолчал, сглатывая ком в горле. — Это был наш приговор. Он опустил голову, лбом коснулся её пальцев. Плечи дрожали, но он не плакал. Не мог. Слёз не было — только сухая, выматывающая боль. — Прости, — сказал он. — Я знаю, что это слово ничего не значит. Знаю, что ты не простишь. Но я всё равно прошу. Он поднял голову, посмотрел на её лицо. Она не изменилась. Всё так же спокойна, всё так же далека. Теодор молчал. Часы на стене тикали. Где-то в коридоре кто-то прошёл — быстрые шаги, шёпот, хлопнула дверь. Теодор сидел, держа её за руку, и смотрел на неё. Минуту. Десять. Час. — Помнишь, как мы встретились? — спросил он, глядя в потолок, — На первом курсе. Ты сидела в купе одна, читала книгу, и я подумал: какая странная. Все бегают, знакомятся, а она сидит и читает. Я зашёл просто спросить, свободно ли место. Ты посмотрела на меня и сказала: «Если ты будешь шуметь, я уйду». Я не шумел. Сидел молча весь путь. А потом ты сказала: «Ты неплохой, для первого раза». И улыбнулась. Он улыбнулся воспоминанию. — Я влюбился в тебя тогда. Сразу. Не понял сначала, что это такое. Думал, просто интересно. Но потом, когда мы начали проводить время вместе... когда ты брала меня за руку, когда смеялась, когда злилась на меня за то, что я не умею шутить... я понял. Ты была всем, Эви. Всем. Серый, мутный рассвет начал пробиваться сквозь грязное стекло, осветив палату призрачным светом. Теодор сидел, обхватив голову руками, локти на коленях. Он не спал. Не ел. Не пил. Только сидел и смотрел на неё. — Я люблю тебя, — сказал он, — Всё ещё. Несмотря ни на что. Несмотря на то, что ты меня ненавидишь. Я люблю тебя, Эви. И буду любить, даже если ты никогда не простишь. Даже если ты выйдешь за другого. Даже если я умру. Он поднял голову, посмотрел на её лицо. — Только вернись, — прошептал он. — Пожалуйста. Вернись. Он наклонился, поцеловал её холодные пальцы. Потом встал. — Мне пора, — сказал он, — Скоро придут целители. Он посмотрел на неё в последний раз. Потом развернулся и вышел. Из воспоминаний его вырвал лёгкий шорох простыней. Он посмотрел на Эвелину и мгновенно очнулся. Не успев понять как это произошло, его рука нежно обхватывала костяшки пальцев девушки. Нотт поспешно отодвинулся от постели, всё ещё находясь в наваждении. — Теодор. Голос был тихим, слабым, но он услышал. Замер. Эвелина смотрела на него. Глаза были мутными со сна, но в них было что-то — что-то, чего он не видел уже очень давно. Она моргнула. Раз. Другой. Губы шевельнулись, будто она пыталась что-то сказать, но голос не слушался. — Воды, — наконец выдавила она. Хрипло, едва слышно. Теодор потянулся к стакану, который стоял на тумбочке. Поднёс к её губам, поддерживая за затылок свободной рукой. Она пила медленно, маленькими глотками, морщась — горло, наверное, саднило после озёрной воды. — Тише, — сказал он, и голос его дрожал, — Не торопись. Она допила, откинулась на подушку, прикрыла глаза. Теодор поставил стакан, но руку, которая поддерживала её голову, не убрал. Замер, боясь пошевелиться. Она снова открыла глаза. — Ты здесь, — сказала она. Не вопрос. Утверждение. — Здесь, — ответил он, не зная, что ещё сказать. — Зачем? Он смотрел на неё, и в груди разрасталась такая боль, что хотелось выть. Она спросила «зачем», и у него не было ответа. Потому что он и сам не знал. Потому что не мог не прийти. Потому что когда услышал от Блейза, что она в лазарете, что она чуть не утонула — мир перестал существовать. Осталась только она. Только это лицо. Только этот миг. — Я не знаю, — честно сказал он, — Просто... не мог не прийти. Она смотрела на него долго. Так долго, что Теодор начал считать удары собственного сердца — один, два, три, четыре, пять... — Драко здесь? — спросила она. — В коридоре, — ответил он. — Ждёт. — Позови его. Теодор кивнул. Он убрал руку из-под её головы, осторожно, будто она была из стекла. Встал. Сделал шаг к двери. Остановился. — Поправляйся. И вышел, не дожидаясь ответа, которого всё равно не заслуживал. Драко вошёл в лазарет через минуту. Бледный, взъерошенный, с тёмными кругами под глазами — он выглядел так, будто не спал не то что ночь, а неделю. — Эви, — он подошёл к кровати, сел на стул, который только что освободил Теодор, — Как ты? — Жива, — ответила она. Голос был слабым, но в нём слышалась та самая, знакомая, упрямая нотка, — Голова болит. И горло. И всё тело. — Это пройдёт, — сказал он, беря её за руку, — Ты сильная. — Знаю, — она чуть улыбнулась — слабо, но улыбнулась, — Драко. — Что? — Он... он долго был здесь? Драко не спросил, кто «он». И так понял. — Не совсем, — ответил он, — С раннего утра. Пришёл, как только узнал. — И ты пустил его? — Он попросил, — Драко пожал плечами, — Я не смог отказать. — Почему? Драко пожал плечами, — Подумал, что ему это было нужно. Эвелина отвернулась к окну. Шторы колыхались от слабого сквозняка, и серый свет казался почти белым. — Я видела его во сне, — тихо сказала она, — Всех вас. И все говорили ужасные вещи, так, что всё звучало как правда. — Это был сон, — твёрдо сказал Драко. — Я знаю, — она повернулась к нему, и в её глазах стояли слёзы, — Но это было так больно, Драко. Больнее, чем когда меня пытали, когда я умирала. Потому что слова, они... они остаются. Он сжал её руку. — Всё, что тебе говорили — это неправда, — сказал он, — Твои кошмары настигают тебя лишь бы запугать, запутать. Пожалуйста, поверь. Все мы тебя любим и переживаем за тебя, что бы ни говорили тебе, что бы ни случилось. Драко гладил её по волосам, в попытках успокоить. Его взгляд был серьёзен, а тон навевал спокойствие. Эвелина хотела верить, она хотела знать, что всё, что говорила девочка — неправда. Всё... — Драко, — позвала она. — Мм? — Спасибо, что остался. Драко посмотрел на неё. В её глазах он увидел такую тяжесть и усталость, что не видел прежде. Ему стало слишком тяжело. — Я не мог иначе, — он крепко сжал её руку — Я устала, — она отвернулась глазами к потолку, — Посплю ещё. — Спи, — Драко поправил одеяло, — Я рядом. Мы все рядом. — Я знаю, — тихо прошептала она. — Предатель, — послышалось ей, — Они все предатели. В углу комнаты, там, где сгущались тени, девочка в мокрой рубашке улыбнулась и словно прыгала от счастья.