I`ve watched you change

      Химический запах сильно бил по носу, но парень, кажется, уже привык. Вязкая жидкость покрыла следующий ноготь. Стоило быть аккуратнее с правой рукой, но от очередного стука со стороны соседней гримёрки он вздрогнул.       — Сука, — тихо, сквозь зубы, процедил Бомгю. Придётся начинать сначала.       Пока он безрезультатно пытался покрыть свои ногти матовым чёрным, смещая акцент с кровавых заусенцев и сухой кожи, за стеной было неспокойно. Он, блять, ненавидел это. Ненавидел так сильно, до слёз. Упорно продолжая подносить кисть от лака к своим трясущимся пальцам, он старался что было сил игнорировать влажные шлепки и хриплые стоны по соседству.       Ёнджун умел повеселиться после удачного солдаута. Сладкоголосый кумир девочек-подростков ловко пользовался своим положением — по его желанию в его гримёрке оказывалась самая настойчивая.       Он говорил, что у него стоит на собственные гитарные соло. Бомгю, в целом, не удивлялся. Сексуальность солиста была одной из составляющих их растущей популярности, и небольшой тур по штатам хорошо продавался. Ещё бы, залы были небольшие, сцена близко — протяни только руку, и вот он — твой самый влажный сон наяву. А Ёнджун был супер тактильным, раздавал поцелуи и почти трахал сцену. Фанаты в твиттере писали, что их концерты особенные, и прикладывали видео, где солист томно снимает свою влажную майку и кидает в пищащую толпу.       Бомгю было смешно. А ещё завидно. В тайне он желал быть на месте той счастливицы, которая выхватила трофей в полёте. Но всё, на что он теперь мог надеяться — очередной день ненависти от Ёнджуна со взглядом, полным омерзения. Бомгю почти привык. Как привык к запаху лака, тонким чокерам, своим отросшим волосам и клетчатым штанам с вечно оголёнными коленями. Как с юности привык смотреть на Ёнджуна с восхищением, с неподдельным восторгом. Тот тоже на него когда-то смотрел, ярко улыбаясь и по-лисьи щуря глаза. Когда-то.       Они много лет знали друг друга, сколько, он уже точно не помнил. Их группа зарождалась в старом гараже под неуверенный ещё тогда вой Ёнджуна и фальшивые гитарные партии обоих. Тогда им казалось, что вместе они смогут горы свернуть. А когда присоединились барабанщик Субин с его идеальным чувством такта и бас-гитарист Кай с природным музыкальным слухом, горы действительно начали превращаться в плоские равнины. Ёнджун горел тогда, сжигая дотла Бомгю своим хриплым ломающимся голосом.       Когда они вчетвером прокололи мочки ушей в первый раз, Ёну досталось больше всех — сталь была яростно вырвана его же отцом. Шрам сейчас почти не виден, скрытый клипсами и фальшивыми украшениями. Он любил серебряные цепи и кольца на собственных ушах, но прокола так больше и не сделал.       Стоны за стеной стали пробиваться сквозь пелену воспоминаний, усиливаясь с толчками. Бомгю зажмурился, слушая невыносимый голос:       — Тебе хорошо, малышка? Скажи мне, давай, — страстно требовал Ёнджун через стену.       Его голос был без необходимости громким, и Бомгю знал, он делает это специально. Девушка что-то невпопад выстанывала, так как из её лёгких выбивали воздух слишком быстро. Кажется, скоро их ждёт кульминация. Бомгю горячо дышал и чувствовал себя самым жалким. Ему нужно закончить с ногтями, а не тянуться к своей ширинке, вслушиваясь в рычание Ёнджуна, когда тот кончал. Лак ещё не высох, но Бо с ненавистью потянулся за салфетками. Его губы только и шептали: «Мне хорошо, очень хорошо, только не останавливайся».

***

      Ёнджун не всегда был таким. Он, конечно, был жадным до внимания, отдавал всего себя на сцене, прыгал в объятия фанатов, словно хотел в них утонуть, раствориться. Он пел безжалостно, срывая голос, стирал пальцы в кровь о струны, он был эпицентром, был космическим гигантом, разрушающим своим притяжением всё вокруг. Смотреть на него было смертельно опасно. Подсесть было просто, а ломка была невыносимой.       Бомгю страдал долгое время, ещё с юности, когда у группы даже не было названия. Ёнджун казался ему таким отчаянным, что его не хотелось отпускать. Его хотелось спасти из той пучины, в которую его заглатывало.       Ён не мог похвастаться, что был любимым сыном своего отца. Он мало чем мог тогда в целом похвастаться — разве что синяками после очередных их перепалок. У отца были свои суждения, которые он с малолетства выбивал клеймом на сыне.       «Тебе пора подстричь волосы, а то выглядишь, как пидор»       «Хватит прихорашиваться возле зеркала. Ведёшь себя, как пидор.»       «Музыкальная группа? Не будь глупым, на что ты надеешься? Лучше найди себе наконец девушку, хватит таскаться с этими пидорасами.»       «Сними эту пидорскую серьгу, или я её сам вырву.»       Обделённый вниманием с детства, Ёнджун высасывал его сейчас без остатка: из каждого заполненного концертного зала, сыгранного аккорда и вытраханных до дрожи в коленях фанаток. Он хотел, чтобы все смотрели на него, в то время как собственный отец плевался за его спиной. Он хотел что-то доказать кому-то, самому себе.       Долгое время он справлялся. Группа знала немногое, но достаточно, чтобы молча давать выговориться, разделяя пару сигарет на всех. Бомгю не хотел, чтобы тот глушил себя никотином, а Ёнджун считал, что прокуренный голос гораздо мужественнее.       Становясь старше, они потихоньку завоёвывали заслуженное внимание. Раскрутились сначала в социальных сетях, затем на видео-хостинге — все хотели знать, кто они такие. А они были молодые, дикие и немного пьяные. Их дебютный альбом был спродюсирован на коленке, вне стен профессиональной студии, но со всей душой. Кай до сих пор шутит про слышимый лай бродячих собак на фоне заглавной песни, который фанаты посчитали лишь саунд эффектом. Золотое, беззаботное время.       Затем они стартанули — сначала местные бары и ночные клубы. Выступления на разогревах, просьбы сфоткаться, расписаться на салфетке. Их иногда узнавали на улице. Субина это дико смущало, он был больше теневой фигурой, а Ёнджун пылал от счастья. Его автограф был самым узорчатым и размашистым.       Неудивительно, что он был любимчиком номер один, никто не спорил с этим, поддерживая его спину, пока тот взлетал всё выше. Бомгю был первым, кто стал крепко держать его плечо. Ёнджун часто повторял, что именно с его акустических каверов всё началось. Было время, когда он открыто благодарил его, отчего у Бо уши краснели как у девчонки. Сейчас он уже не помнил, когда они в последний раз говорили нормально.       Всё изменилось в один миг, за одну безумную ночь, которую Бо вспоминает частями, покрываясь болезненными мурашками. Он так бы хотел помнить больше, но был таким пьяным и смелым тогда, что в памяти остались лишь резко сменяющиеся кадры.       Наверное, к этому всё шло. Они с Бомгю были самыми близкими друзьями, они делили одну радость и печаль на двоих. Со дня их знакомства они уже оказались под кожей друг друга, как в своей. Они знали каждый шрамик на коленке, каждую ссадину друг друга. Бомгю с закрытыми глазами бы перечислил нахождение всех родинок на теле Ёнджуна, не признаваясь, что высматривал их украдкой. Они были как братья, должны были бы быть.       Их первый личный концерт прошёл настолько хорошо, что они смогли договориться на организацию ещё десятка таких же по всей стране. Нашлись люди из индустрии, которые поверили в их успех, и, кажется, не прогадали. Обмывать дебют на сцене начали после завершения, разбив бутылку виски о её край. Ёнджун сказал, что это вместо гитары, с которой он под страхом смерти не согласился бы расстаться подобно легендам рок-музыки.       Чёрт его знает, отчего Бомгю снесло крышу. Если бы он просто пошёл спать, ничего бы не произошло. Но грёбаный Ёнджун сказал, что поможет ему добраться до кровати, хотя ему самому не помешала бы помощь. Хихикая, они чудом добрели до горизонтальной поверхности, пока в другой комнате Кай с Субином горланили интерлюдию из их альбома и громко обещали друг другу вскоре дать мировой тур. Бомгю, смеясь тогда, повалился на кровать не в силах больше стоять, а на него следом завалился ещё один хохочущий парень. Так они и лежали, как идиоты, друг на друге и неотрывно смотрели. Бо видел фейерверки бликов в его глазах, дикий пожар, оглушающие сирены. Он смотрел, заново открывая для себя Ёна, и кажется, наконец понимая. Он так долго мучался, почему же сердце так больно щемит, когда Ёнджун заливается смехом и смешно морщится.       Их не беспокоило ни расстояние между ними, ни плотное прикосновение тел, Ёнджун лишь пьяно мурлыкал о том, что Бомгю идут мелированные прядки, а тот просто до безумия хотел его поцеловать. И когда Ён запустил свои пальцы в его волосы, раскидывая их по постели, Бомгю послал всё к чёрту и впился в его губы.       И на его сухой поцелуй влажно ответили, проходясь горячим языком по дрожащим губам. Бомгю открыл рот в томном удивлении, позволяя зайти дальше. Упасть в пропасть с головой. Он умолял сердце заткнуться, не бить так громко по рёбрам, иначе бы Ёнджун услышал.       Оба обезумели, два омута гормонов и алкоголя. Они терзали губы друг друга, пока Ёнджун придерживал его за горло, обводя пальцем острый кадык, а Бомгю хотелось, чтобы он сжал посильнее. Они были невозможно близко, отчего каждое трение отдавалось в паху. Бо накрывало россыпью электрических разрядов каждый раз, когда прохладная рука Ёнджуна скользила всё ниже. Свои же руки трусливо теребили чужую ширинку, которую ему безропотно предоставляли, упираясь навстречу. Между ними всё прозрачно — они оба хотели друг друга, оба это чувствовали. И когда бельё было оттянуто, Бомгю нетерпеливо обхватил своей рукой оба члена, сгорая. Ёнджун, только толкаясь в его руку и горячо дыша сквозь поцелуй, мог заставить его кончить. Но когда Ён резко накрыл его ладонь своей и задвигал поверх, сильнее сжимая, Бомгю перестал понимать, что происходит. Он, не в силах, прервал поцелуй и судорожно зашептал: «Ещё, ещё, Ёнджун, прошу, ещё,» — он взмолился как на небесном суде, желал спасения и погибели одновременно. Ён прожигал его взглядом, то приоткрывая губы, то втягивая сквозь зубы воздух от удовольствия. Его лицо ещё долго будет сниться во влажных снах, после которых Бо будет часами рыдать на полу ванной.       Кончали они бурно, до боли глуша стоны поцелуем. Бо ещё никогда не было так хорошо, и он надеялся, что и Ёнджуну тоже. Но в его молчании тогда он не уловил нарастающей тревоги, желания сбежать, забиться в ближайший угол. Ёнджун остался с ним до утра, мягко целуя висок и грея шею дыханием, чтобы на утро исчезнуть, оставляя за собой холодную пустоту.       Бомгю хотелось бы верить, что это лишь сон. Зацелованные губы говорили об обратном.       С тех пор в соседской гримёрке обязательно была женщина. Ёнджун ждал чего-то от каждой, ждал огня в душе, ждал бури, смертельного смерча, пресыщаясь с каждым разом. Он искал впустую, выискивал темноволосых, с каскадной стрижкой, высоких. Запивал допинг алкоголем, чтобы точно встал, чтобы не пришлось оправдываться перед собой, почему с каждым разом становится всё хуже. Когда очередная вдруг забеспокоилась, всё ли хорошо, Ёнджун смотрел на свой обмякший член и с отвращением вспоминал любимые слова отца.       «Ты что, пидор?»       Он зарывался носом в блестящие чёрные волосы, которые пахли слишком приторно, и жмурился. Жмурился до тех пор, пока в голове не вырисовывался знакомый образ с крепкими плечами и острым кадыком, с полуоткрытыми в стоне губами умоляющими не останавливаться. Так не работали даже ебучие таблетки, организм благодарно просыпался, и Ёнджун мог снова трахаться часами.       В этот раз причёска была очень похожа, даже мелированные пряди почти совпадали. Сегодня у натурала-Ёнджуна всё получится и без сраных фантазий. Он был слишком груб и резок, но девушка всё равно сладко повизгивала. Он вжал её лицом в стену, трахая сзади, надеясь, что её стоны достаточно хорошо слышно. Он был уверен в себе, она была хороша собой, как сладкая конфетка, как миллионы других. Но лица её видеть не хотелось. Он впивался взглядом в затылок, понимая, что опять проваливается. Ебучие мелированные пряди. Ебучий Бомгю.       — Ну как тебе, крошка, нравится? — почти зло рычал он на ухо довольной особе, которая билась в экстазе.       «Да, пожалуйста, ещё», — хотелось стонать в ответ Бомгю, стоя за стеной вплотную, в отчаянии надрачивая себе. Он чувствовал себя не чище уличной грязи, мусорного полигона. Он больше не мог отмыться.

***

      Таблетки перестали помогать обоим. Антидепрессанты больше не спасали Бо от накатывающей истерики, а член Ёнджуна отказывался стоять даже после двойной дозы. Ему казалось, он просто устал, что нужно сменить вектор, попробовать рыженькую или блондинку. Он думал, проблема в этом. Он пробовал двоих одновременно, пробовал постарше, с большой грудью и с маленькой. Однажды он смотрел скучное лесбийское порно, после чего прочёл статью про анальный секс. Рекомендации ему предложили статьи про мужскую простату и «20 способов доставить своему парню удовольствие руками», которые он прочёл залпом. Он чувствовал себя куском дерьма, засовывая руку в боксеры и представляя, как он использует все двадцать на Бомгю. Кончая, он почти стонал его имя вслух, и Ёнджун хотел залезть в петлю каждый раз, когда это происходило.       Они отыгрывали концерт за концертом. Инвесторы, менеджеры — все были довольны продвижением. Все сулили им оглушительный успех. Все четверо радовались искренне. Пока они были на сцене — можно было дышать, играть как в последний раз, слепнуть от света прожекторов. Пока их гитары звучали, Бо мог жить. Он впитывал Ёнджуна, когда тот прыгал по сцене, мотая мокрыми от пота волосами. Толпа орала его имя и сходила с ума. Бомгю сходил с ума тоже.       Субин с Каем в душу тем не лезли, вопросов не задавали, но прекрасно видели метаморфозы. Ёнджун строил из себя плейбоя, а Бо подсел на порошок и стал всё чаще нервно хихикать. Оба они старались не замечать друг друга. Ёнджун иногда начинал нести чушь и задирал того без причины, внезапно прикапываясь то к его накрашенным ногтям, то отросшим волосам, которые никогда не были до этого проблемой. Он стал злее и нетерпимее на репетициях, даже когда Бо не совершал ошибок в своей партии, Ёнджун всё равно находил, до чего докопаться. Он просто не мог оставить его в покое, и вскоре это превратилось в проблему.       Бомгю обычно молчал, проглатывая колкости. Порошок позволял ему не быть восприимчивым, как раньше. А тот словно пользовался этим, истекая желчью.       — Ты, блять, будешь нормально играть? Ты отстал на полтакта на бридже.       — Ён, прекрати, он нормально играл, — Кай не любил спорить, но слух его не подводил.       — Кай, завали, не лезь, — огрызнулся Ёнджун, даже не смотря в его сторону. Напряжённая фигура впереди выбешивала его каждым движением. Бомгю старался не смотреть, он то поправлял гитару на плече, то тёр свою тонкую шею. Что бы Ёнджун ни говорил, он просто старался подчиниться.       — Я исправлюсь, давай продолжим, — тихо произнёс тот, пытаясь сгладить смертельно острые углы. Ярость в глазах Ёнджуна только загорелась ярче. Бомгю ходил по минному полю, и куда бы он ни наступил — он бы подорвался.       — Сука, как мы можем продолжить, если ты разучился играть? — Ёнджун давил зачем-то, хотел вывести на эмоции, хотел, чтобы парень поднял на него свой блядский взгляд. Он медленно подходил ближе, — Собрался сорвать выступление? Ты этого хочешь?       — Нет, Ёнджун, ни в коем…       — Может мне, блять, найти нового гитариста? Заменить тебя? — Ёнджун впился в него немигающим взглядом, полным отвращения. Травля парня приносила ему болезненное удовольствие.       — Эй, успокойтесь! — Субину надоело быть в стороне, но его голос был успешно проигнорирован.       — Если ты считаешь нужным.       В этот момент Бомгю с силой взяли за грудки и хорошенько встряхнули, заставляя наконец поднять испуганно глаза. Не это выражение лица преследовало его по ночам, не оно страстно шептало его имя, и Ёнджун мерзко поморщился. Парень в его руках мелко трясся, прижимая к себе гитару.       — Блять, смотреть противно, — плевался Ён ядовито, не узнавая собственный голос. Крепкая рука Субина легла на его плечо предупреждающе, но парень не отступал. — Ведёшь себя, как какой-то пидор.       Лицо Бомгю изменилось в гримасе, которую Ёнджун не смог прочитать. Парень начал рассыпаться в его руках, оглушая звуками битых осколков. Оглушая громким падением на дно пропасти. Сначала Бомгю тихо хихикнул, затем разразился безумным смехом. Влага в его глазах становилась несдерживаемой.       — Твой отец был бы так горд, ты стал его точной копи-.       — Сука, заткнись, заткнись! — Ёнджун с силой прописал дважды по челюсти Бо с такой яростью, что тот в итоге свалился на пол. Субин приложил много сил, чтобы оттащить обезумевшего, сам пребывая в полном шоке. Они никогда так не ссорились, не дрались, не переходили на личности. Его друзья ломались, превращаясь в пыль с каждым днём, пока они с Каем закрывали на это глаза и надеялись, что всё наладится. Они думали, что всё будет нормально.       Кай стоял, прикрыв рот, и думал, что сам заплачет. Бо продолжал улыбаться через боль, челюсть горела, медленно немея. Он сплюнул слюну с кровью вперемешку и языком проверил, все ли зубы на месте. Всё цело. «Какое счастье», — горько подумал он.

***

      Субин долго пытался добиться ответов, которых у Ёнджуна не было. Голова была пустая, он тупорыло пялился на саднящие костяшки и на пол, где ранее сидел Бо. Кай увёл его, и как только их фигуры скрылись за сценой, его тело, напряжённое всё это время, резко обмякло. Субин смотрел на него требовательно, разводил руками и что-то упорно вбивал ему в голову, но вместо этого Ёнджун слышал абсолютное ничего. Белый шум, сквозь который билось явное, словно приговор:       «Копия отца».       Кай на какое-то время прилип к Бомгю, переживая за его ментальное состояние, но тот лишь отмахивался, говоря, что это обычная дружеская потасовка, и снова вдыхал чёртов порошок. Он говорил, что это помогает ему уснуть, заставлял Кая поверить, что всё хорошо. Тот наивно верил, смотря на друга, у которого провалы под глазами синего цвета и лицо исхудавшее до ужаса. Бомгю сухо улыбался и заверял, что они помирятся рано или поздно, вдыхая двойную дозу. Каждый день, оступаясь и подпирая стену, Бо твердил, что всё наладится. Он выглядел бесконечно уставшим. Он выглядел так, словно он запер сам себя в своей голове и отвечал заученными фальшивыми фразами, как автоответчик.       В этот день Бомгю был удивительно активным. Весь концерт он со всей страстью перебирал струны с запрокинутой головой, подпирая ногой усилитель, как настоящая рок-звезда. Фанаты были вне себя от счастья, они отзывались на его отдачу, скандировали его имя, а он улыбался так ярко, что аж слепило. Ёнджун даже забывал слова собственных песен, постоянно засматриваясь на гитариста, будто бы видя незнакомца. Толпа подхватывала его, горланя за солиста, и была довольна перепадающим ей партиям, пока Ён пожирал глазами раскрепощённого Бомгю. Тот закусывал губу, жмурился в экстазе от сыгранных нот и был горячим до ужаса. Ёнджун врал, когда говорил, что у него стояк от своих соло. Стоял у него от соло Бомгю.       А потом его увезли на скорой после того, как вскрыли дверь его гримёрки. Он, блять, хотел красиво попрощаться, отыграв концерт так, как не играл никогда, а затем нажрался всех таблеток, которые ему прописали, чтобы лучше спать, и запил это крепким виски. Он догорел на сцене, наконец намереваясь покончить со всем. Он как-то совсем чувственно обнял Кая и Субина после концерта, говоря им, что они хорошо потрудились сегодня. Словно обнял напоследок. Ёнджуну достался лишь просто взгляд, от которого его прошибло насквозь. Долгий, тоскливый взгляд и еле заметная улыбка. Будто бы на него смотрел призрак.       Ёнджун тогда отвернулся от него, не в силах выносить это, и ничего больше не предпринял, позволяя Бо сделать всё, что тот так давно хотел. Без сожалений.

***

      Когда Бомгю открыл глаза, он подумал, что загробный мир подозрительно похож на больничную палату. Он был окружён толстыми трубками, капельницами и надоедливым писком аппарата. А ещё он был жив, отчего почувствовал отвращение к самому себе.       «Даже сдохнуть нормально не могу», — билась больная мысль в его голове.       Он был не один. Около его кушетки сидел обеспокоенный Субин, который, затаив дыхание, даже боялся заговорить. Отчего-то видеть его лицо было невыносимо. Он сказал много странных вещей, например, то, что это Ёнджун выбил дверь гримёрки и нашёл его в полусознании. Это он орал что есть мочи, зовя на помощь. Это он ехал в машине скорой помощи, наплевав на запреты.       — Он даже сказал, что он твой самый ближайший родственник, чтобы его пустили с тобой, — мягко улыбнулся Субин, смотря в сторону двери. — Он выглядел… так потерянно.       Бомгю не хотел слушать. Слёзы текли по его вискам, а у него не было сил даже стереть их. Как он жалок.       — Он был здесь, пока ты не стабилизировался. Врачи откачали тебя, но сказали, что ты был одной ногой там. Ёнджун… спас тебе жизнь.       «Пожалуйста, замолчи». Бомгю хотел умереть всё с большей силой. «Пожалуйста, Субин, заткнись».       — Ёнджун правда беспокоился, он долго не спал, всё буравил тебя взглядом, как раньше, помнишь? — голос Субина вдруг дрогнул. Он аккуратно вытирал чужие слёзы и всё продолжал. — Ты всегда говорил, что спиной чувствуешь, как он на тебя смотрит. Ёнджун помнил. Сказал, если будет упрямо смотреть на тебя, ты обязательно откроешь глаза.       Субин плакал. В углу, который не попадал в поле зрения Бомгю, молча рыдал Кай.       Они все были давно сломаны.

***

      Когда Бомгю уже мог самостоятельно сидеть, пришел Ёнджун. Он просто открыл дверь палаты, сделал шаг и застыл, словно растерял всю свою уверенность. Он так и стоял, будто намереваясь убежать. Он ведь постоянно именно это и делал — убегал, прячась в свой придуманный кокон. Натурал-Ёнджун был самым трусливым человеком на свете. Он много врал себе, окружающим, пытаясь нарисовать какие-то выдуманные истины. Пытаясь стать кем-то другим, превращаясь в монстра, которого сам же ненавидел с детства. Он не хотел быть как отец. Не хотел его слушать, но по какой-то неведомой ему причине его голос постоянно раздавался в коре его сознания, словно рассекая плетью. Он слишком сильно его отравил, отчего Ён начал забывать, кто он такой.       Поэтому, наконец признаваясь себе, что натурал-Ёнджун больше походит на вымышленного персонажа, он делает твёрдый шаг вперёд.       Ёнджун, которому нравится парень. Ёнджун, которому нравится Бомгю.