Звёзды светят ярко

So you came around my house And you left your marks with your fingertips I'm sitting where you sat down And now he's looking for something meaningless — DPR IAN «Nerves»

日落

Rapbeat Festival

      Кожа синела. Может быть, это светодиоды. Уши закладывало от шума, от рокота музыки из громадных колонок. Микшеры позади уже стёрлись под плеядой ловких пальцев, на микрофоне появились потёртости. Когда собственный голос не вырывался из глубины и не вибрировал в горле, зал заходился строчками, которые, словно острое дежавю, прокатывались по сознанию исполнителя. Он был неподражаем в быстрой профессиональной читке, был исключителен в искренности слов, что содержались в его текстах.

I'm getting, getting a little nervous

      «Nervous», — кричал зал в ответ. Да, действительно, немного нервно — была такая у него черта, правда совсем не здесь. Сцена — место, где не было нервозности, но была бездонная пустота, что втягивала в себя радостные восклицания зрителей.

ILLIONAIRE AMBITIONS

      Коллаборации не для него. Свет прожектора должен светить прямо на него, обжигая горячее солнце за стеклом. Кожа краснела. Ожог или плафон? Легко жить, когда вся жизнь — это сцена под ногами, а в главной роли всегда единый ты. Он раскрыл руки, не боясь, что в грудь может прилететь пуля или, возможно, стрела. Ладони потели, микрофон скользил — всё привычно. Снова слова, озвученные тысячи раз, но они определённо звучали лучше повторенного несколько раз анекдота. Он уже не смешной, а его песни всё ещё были лучшими.       Он был неподражаем. Конкуренты курили, пока он разрывал для фанатов иллюзию реальности. Экраны цветасто мигали, от колонок исходила вибрация, о тело врезались кинутые на эмоциях личные вещи. Протянутые телефоны для фото — он никогда их не брал, упускал из виду, проходил мимо, но не позволял себе отводить взгляд первому. Не было смущения, не было стыда, было чувство окрылённости. Это ведь его тур.

HIPHOPPLAYA Festival

I'm doing fine

      «I'm doing fine», — отвечали зрители. Но почему-то ему начали твердить, что это ненормально. Сцена под ногами, ранее служившая батутом, стала не более чем твёрдой площадкой для того, чтобы на него взглянули, как на экспонат. Это плохо? Разумеется, нет. Это была его мечта. Он окреп, возмужал, слепил из себя того, с кем страшно конкурировать. Почему же тогда это считалось ненормальным? И, главное, кто об этом говорил? Тот, кто никак не связан с музыкой. Даже не продюсер. Не композитор. Не аранжировщик. Никто? Если бы. Он всё-таки был кем-то. Тем, у кого-то была власть над неподражаемым и неповторимым.       Иногда ему приходилось ездить на рэп-шоу, которые помогали раскрутиться на многомиллионную аудиторию, хотя зачем ему это было, если всего хватало? Хотя о чём говорить, если он — не первое лицо, и аудитория нужна агентству. Но он ненавидел тех, с кем ему приходилось сталкиваться на таких шоу. На женщин он не смотрел, они ему в подмётки не годились, уж слишком напыщенные были и высокомерные, во взглядах никаких эмоций, лишь надменная снисходительность, словно это не он который год держался в чартах как лучший корейский хип-хоп исполнитель.       Но больше женщин он ненавидел мужчин. Ведь именно они пытались сдвинуть его с насиженного места, и именно они провоцировали его на скандалы, обливая ядом и без того травмированную кожу. Для верности лучше бы использовали сразу кислоту. Иногда — не всегда, к сожалению — всё заканчивалось дракой. Как, например, сейчас, когда он чувствовал зуд в носу и пульсацию в глазах, а на губах было что-то непривычно тёплое. Его взгляд был покрыт туманом, тело ослабело, а когда он почувствовал, что кто-то пытался тащить его, и вовсе отключился.       Закулисье.       Те, кто никогда не был там, всегда хотели бы узнать, что же происходило с артистами, которых они боготворили через экран своего телефона. Те, кто хоть раз ступали за занавес, снимали розовые очки. Хобби, появившееся из-за желания обратить на себя внимание и превратившееся в работу, — проигрышный вариант. На самом деле, любое хобби, переросшее в работу, — поражение. А если оно построено на внутренних конфликтах и травмах прошлого, то это остро-горько-кислое бинго, от которого убиты все рецепторы.       Он открыл глаза. Всё плыло, тело качало, как на волнах. Рык, что казался лишь сном, утих на полминуты, после чего снова раздался отовсюду. Он почти лежал. Улыбнулся сквозь сонливость, чувствуя себя превосходно, словно подросток после двух влитых сангрий. Пускай его бил озноб, но было ощущение спокойствия, будто бы матерь рядом с его кроватью в день болезни. Безопасно и уязвимо.       Только вот не было у него матери. И отца тоже.       — Хватит, Ёнджун.       Ох, этот голос. Строгий, упрямый, абсолютно невыносимый, но он всегда рядом, когда передряга. Рэпер улыбнулся и сфокусировал взгляд, повернув голову. Он лежал на откинутой спинке переднего сиденья, пристёгнутый кем-то, с накинутым пледом. И даже так холодно? Ёнджун скинул со лба влажные чёрные волосы и шире растянул губы, расхохотался. Ох, как ему влетит! Он чувствовал это.       Его стошнило.       Они остановились у обочины, чтобы позволить желудку встряхнуться. Он сплюнул на траву. Прополоснул рот. Выпил воды.

I'm doing fine, I swear it's not a lie

      Снова поехали, но на этот раз никаких смешков и хохота, сил не было. Голова трещала, тошнота всё ещё грузила пищевод, было сложно дышать, сглатывать — ещё труднее. Уж лучше бы этот чёрт двуликий добил его прямо там, за кулисами.       Автомобиль остановился. За тонированными тёмными окнами ничего нельзя было увидеть. Хотя, наверное, можно, только если глаза не косили изображение и воспринимали реальность адекватно. Рядом щёлкнул держатель ремня, мотор заглох, наступила приятная тишина. Тело быстро обмякло, сознание стало проваливаться в беспокойный сон, но вдруг кресло выпрямилось в прежнее положение и только лента поперёк груди не дала ему свалиться на лобовое стекло и бардачок, заваленный документами, ручками и пропусками.       — Неужели так сложно меня услышать? Или мои слова для тебя пустой звук? Ответь, Ёнджун.       Назойливый, как и всегда. Жужжал, как надоедливая пчела. Или оса? Пчёлы хоть делом заняты иногда. Ёнджун поднял убитый взгляд. Под его глазами пролегли чёрные синяки, кожа под носом и у губ была красной, плохо вытертой. Если провести языком, отчётливо почувствуется вкус свернувшейся крови. Ёнджуну понадобилось время, чтобы две картинки в его глазах соединились в одну. Он откинулся на спинку сидения вновь и прижался щекой к подголовнику, снова улыбаясь.       — Ты снова обдолбался?       — Ты бы видел моё выступление.       — Видел, — огрызнулся его водитель. — Это было отвратительно.       — Завали пасть, Субин. Просто кати домой.       — Нет. Тебя наверняка ищут репортёры или кто похуже. Захотелось в жёлтой прессе засветить лицом? Или в СМИ?       — Плевать.       — Тебе, может, и плевать. Но не мне.       Машина снова завелась тогда, когда Ёнджун уныло упёрся взглядом в боковое окно. Хм, по мусорным бакам казалось, что они на уличной парковке многоэтажки. И этот двор… Да уж, наверняка где-то среди машин спрятался репортёрский фургон, а среди мамочек во дворе новая сасэн-фанатка. А его сосед наверняка президент. Ёнджун усмехнулся собственным мыслям, а потом понял, что его снова утягивало в сон.       Стояла ночь, когда ему удалось вновь открыть глаза. Он снова был пуст внутри. Дёрнул головой влево, словно черепушкой тряпичной куклы — на водительском сидении никого не нашлось. Бросил взгляд в зеркало заднего вида. Красота юношества увядала на глазах, и он уже не был тем сногсшибательно красивым старшеклассником, сейчас он мог похвастаться собой только под косметикой и таблетками. Снова затошнило. Он подорвался, непослушными руками заелозил по дверце в поиске ручки, но быстро отпустило. Стало легче. Лёг обратно.       Но дверца всё равно открылась, ремень (которого, на удивление, не оказалось) пустил его наружу, кто-то с усилием и упорством вытянул его на улицу. Холодный ночной воздух ударил в ноздри, он жадно вдохнул и открыл глаза, словно к нему приставили баллон с кислородом. Глаза сами распахнулись, и он увидел перед собой его. Менеджера. Образ проявился гораздо чётче, чем ранее, — в костюме, с уложенными каштановыми волосами, с дорогим парфюмом на шее. Как же душно.       — Если ты продолжишь глотать наркоту, я лично сдам тебя в лечебницу. Или копам. Выбирай, — хмуро произнёс мужчина.       — Отвали. Не до тебя, — замотал он головой, уводя взгляд и выискивая для себя точку опоры. Нужно было куда-то смотреть, чтобы не бегать взглядом. Ему не препятствовали, наоборот — отступили, дали обойти машину. Отпустили.       Ёнджун вытянулся во весь рост, отойдя на полтора метра, встав на носочки и потянув руки к небу. Мышцы заныли: где-то приятно, как в руках и плечах, где-то до судорог больно, как в икрах ног. Пальцы на ладонях не чувствовались, словно остались без костей. Ёнджун хмыкнул, взглянув на них, — перевязаны марлей. Запрокинул голову, едва не теряя равновесие. Звёзды сегодняшней ночью светили очень ярко. Или ему одному так казалось?       — Ёнджун.       — Отвали, Субин. Хотя стой, — он развернулся и теперь сам подошёл, оценивая прикид менеджера. Фыркнул, когда тот демонстративно убрал руки по карманам прямых брюк. — Холодный, как метель. Тебя все звали на мероприятие, а ты со мной катаешься. Льстит.       — Ты накидался и разбил лицо Айрону, что я должен был сделать? Иногда из-за тебя приходится отменять встречи.       Конечно, из-за Ёнджуна. Ведь он лично всегда звонит и молит о том, чтобы ради него сорвали встречу. Рэпер закатил раздражённо глаза и отвернулся, сложив руки на груди. Всегда так было. Всегда виноватым оказывался он. Холод прошёлся вдоль позвонка, копчик потянуло, словно в момент позади вырастит дьявольский хвост. Клеймённый грехами. Всеми семью? Возможно.       Они, кстати, были в непонятном месте, где Ёнджун ещё никогда не был. Какой-то пустырь, вокруг совершенно никого и ничего, только лес вдалеке, а ещё небольшое скопление частных дорогих домов виднелось через парочку километров. Рядом ещё рисовые поля и озеро. Окраина, что ли.       — Привёл меня куда-то, псих.       — На, — буркнул над ухом Субин, просовывая в ладонь наполовину пустую пачку сигарет с отвратительным изображением болезни на упаковке. — Иначе выкуришь мне мозги.       Ёнджун, уже более расслабленный и довольный (за сигарету можно многое простить, даже отвратительно-дотошный характер менеджера), выклянчил зажигалку и втянул в себя дым с привкусом голубики, будто это и был его кислород. Субин не поддерживал курение так же, как и принятие наркотических веществ, но к первому был более благосклонен.       — Улыбнись, — странная просьба от Ёнджуна, сказанная, смотря глаза в глаза. Он курил, отнимая сигарету от губ и выдыхая дым куда-то в сторону, а менеджер присматривался, пытаясь понять, в каком месте рэпер шутит. — Я забыл, как выглядят твои ямочки.       — А я забыл, как выглядит нормальное здоровье. Равноценный обмен?       — Душно, — Ён снова взглянул на небо и увидел в зените луну, ярчайше белую, словно бы она старалась заменить солнце. — Сегодня даже луна светит ярко. Нам двоим?       — Тебя ещё не отпустило?       — Не ломайся, — Ён потушил окурок о брошенную на капот коробку сигарет и подтянул к себе менеджера за ворот пиджака, ткань которого треснула в ладони. В глазах Субина мелькнул злой огонь.       — Тебе стоит петь о том, что ты эгоистичный нарцисс и наркоман, а не о проблемах отношений, — процедил строго Субин, но это никак не повлияло на его подопечного. Он был всё таким же расслабленным, словно никотин вытеснил из него всё раздражение. Руки уже не тряслись, хотя обычно во время отходняка тремор преследовал его более суток.       — Разве песня — не маска? Не думал, что кто-то действительно поёт о реальности, — увидев то, насколько хмур и серьёзен мужчина, Ёнджун лишь вновь закатил глаза. — Тебе следовало бы тоже развлечься и попробовать что-то новое.       — Я не хочу загреметь в психушку.       — Даже если там буду я?       — Даже… — Субин начал, но не продолжил, выдерживая испытывающий взгляд. Ёнджун опять пытался взять ситуацию под свой контроль, которого ему никогда не хватало. Нужен контроль, нужно внимание, а всё из-за того, что когда-то этого не дала мама. Всего один момент, но как круто он перевернул всю жизнь одного ребёнка. Он и сейчас являлся ребёнком, даже когда через несколько месяцев грянуло бы двадцатишестилетие. Ребёнком, который нуждался во внимании, и он хотел заполучить его любыми способами. Самыми лучшими были наркотики и драки. Даже не карьера, о которой он грезил, хотя раньше всё казалось другим, и сцена помогала ему справиться с недугом. А сейчас именно скандалы заставляли его чувствовать себя в эпицентре событий.       — Продолжишь? Я хочу услышать.       — Нет. Если ты пришёл в себя, то едем домой.       Ёнджун не был такого мнения. Даже когда менеджер сделал шаг назад и уже готовился идти к водительскому месту, Ёнджун подступил к нему, схватил за руку, дёрнул к себе так, что удалось присесть на капот. Ох, это раздражённое свирепое выражение лица нужно было видеть собственными глазами. Субин ненавидел, когда кто-то портил его вещи, а Ёнджун определённо сейчас занимался этим — мял его дорогую машину, за которую он всё ещё расплачивался.       — Я не хочу никуда ехать.       — А ведь говорил, что пора «катить домой».       — Хоть когда-то можешь просто заткнуться? Ты сейчас не на работе.       — Кто сказал? Ты — моя работа, не забывай.       Ёнджун молчал некоторое время обездвиженно, потом потянулся, притягивая к себе за пиджак, коснулся холодным носом щеки, прикрыл глаза, вслушиваясь в то, как по капоту скользила пачка сигарет и падала в траву. Субин действительно пах дорого. Это был какой-то парфюм, о названии которого Ёнджун даже не смел догадываться, — в глаза таких не видел и вряд ли увидит, ведь не для него это всё. Возможно, у него были какие-то деньги, но всё ушло сквозь пальцы и продолжало уходить.       Он чувствовал пустоту. Внимания никогда не хватало, но он не понимал, от кого его нужно получать. Зрители боготворили его, но это было не то. Конкуренты выводили на скандалы, кто-то замечал его и даже считался с мнением, но всё шло мимо. А вот менеджер… Ёнджун чувствовал, что это именно то, что ему надо. Но не то, что он мог получить.       — Только работа? — спросил он, спускаясь ниже, утыкаясь в рубашку и опуская руки сначала на талию, потом на поясницу. Прикрыл глаза, чтобы ветер не смог заставить их слезиться. — Я — твоя работа? И всё?       — Я уже говорил тебе, что пора начать ходить к психотерапевту. Травмы мешают тебе жить.       — Прекрати, — Ёнджун хмурился, злился, но прижимался. Его не отталкивали. Он знал, что этого не будет, поэтому позволил себе больше, чем должен был по контракту. Субин действительно прекратил и молчал, видимо, дожидаясь, пока его отпустят.       Ёнджун поднял голову и уставился в уставшие карие глаза. Да, он прекрасно понимал, насколько проблематично иметь с ним дело, но он уже давно с этим свыкся. Все другие спокойно прощались с ним, доставляй он им хоть немного проблем, с которыми трудно мириться. А у Субина, видите ли, работа такая — присматривать за ним. Ёнджун не верил в это. Слишком глупо, чтобы быть правдой. Менеджеров много. Новичков, которые искали себе наставника, — ещё больше. Он уже в этом деле старичок, а Субин всё никак не отвязывался.       — Пусть луна и дальше нам светит ярко, как сегодня. Что думаешь?       Субин действительно лгал, когда утверждал, что это всё лишь работа. Директор предлагал ему других ребят, которым нужна твёрдая рука и крепкое плечо, но он отказывался, ведь «по контракту я должен быть с Чхве Ёнджуном ещё три года». Директор пытался убедить, что это дохлый номер, но Субин всегда качал головой и был непреклонен. Не то что он не был согласен — это действительно дохлый номер, и агентствам пора обзавестись психологами, чтобы всякие убитые личности не могли наступать на грабли дважды. Но Субин не уходил не потому, что он альтруист. Он и сам был сломлен когда-то. Только вот ему помогли, и он нашёл решение.       У Субина не было проблем с наркотиками и никотином, но он страдал от проблемы привязанности. А ещё он понимал, насколько ситуация, в которую он попал, отвратительно плохая, потому что, вероятно, Ёнджун попал в сети эмоциональных проблем со своим отцом и теперь искал именно в Субине все те качества, которые нужны были в отце. И в матери. И считал, что это влюблённость. Это нельзя было отрицать, но невозможно и спорить — Ёнджуну всегда удавалось добиваться своего, даже если Субин явно понимал, что это огромная проблема, в которой они тонут вдвоём. Возможно, психологи не так хорошо помогали, как он думал. Или не помогали вовсе, потому что где? Где то решение, которое он открыл для себя? Где разрешение травмы привязанности?       Всегда было одно «но» — как бы психолог не помогал, если человек не хотел избавляться от проблемы и сам к ней возвращался, то помочь не мог никто.       — Закрой глаза, — шикнул на него Субин.       Ёнджун улыбнулся и закрыл.       Эйфория, как от очередной таблетки, снова пронеслась по телу, когда он смог почувствовать химический вкус цитрусовых. Газировка? Ёнджун улыбнулся своим мыслям, а Субин уж было подумал, что он рад поцелую. Конечно, это не газировка, это сигареты с самым гадким вкусом. Но Ёнджун всё равно каждый раз был доволен, когда чувствовал этот вкус, словно дежавю. Он рад, что нашёл человека, который не умел ему противостоять и сопротивляться. Наверное, у него всё-таки были какие-то достоинства.

I was hurting too much to know That you were standing right there And I'm sorry