Бессмертие

Ярко-красная капля упала в стакан с виски и осталась бы незамеченной, если бы не легкий зуд на кончике носа, заставивший коснуться кожи рукой. — Черт, — почти неслышно выругалась девушка, рассматривая испачканные кровью пальцы. Салфеток на стойке не оказалось, и Лилит хотела было обратиться к бармену, но белый хлопковый платок, зажатый между тонкими бледными пальцами, появился прямо перед ее лицом. Массивное серебряное кольцо с прозрачным минералом приковало взгляд девушки. Изящные завитки металла окаймляли горный хрусталь. Лилит не разбиралась в самоцветах, но это кольцо видела раньше и не перепутала бы ни с каким другим. Она резко повернула голову и встретилась взглядом с владельцем украшения. — Осторожно, не испачкайте такой красивый пиджак, — подал голос тот. В светло-серых глазах заиграли желтые блики ламп, развешанных над барной стойкой. «Как светлячки над водой», — подумалось Лилит, но она тут же отогнала неуместное сравнение. Машинально приняв платок, поднесла его к носу, но ни на миг не отвела взгляд, лишь чуть развернулась на стуле, чтобы смотреть прямо. Стало так тихо, будто у всего мира отключился звук. Мыслей должно было быть много, но их не было. Лишь один вопрос: «Что делать?» — Лиам, — тихо проговорила девушка. Голос оказался хриплым. — Лилит, — столь же тихо ответил мужчина. Его взгляд был спокойным и теплым. По коже побежал мороз. Повисла пауза, но неловкости в ней не было. Молчать с ним было привычно и легко. — Выпьешь со мной? — вопрос застал девушку врасплох, хотя от этого человека именно такого вопроса и можно было ожидать. В ответе она не сомневалась и кивнула. Но не должна была. Правильно было бы вскочить с места и достать из сумочки пистолет. Правильно было бы произвести арест, как только Лиам появился на пороге этого бара. Правильно было бы надеть на него наручники и навсегда отправить в тюрьму. Но она попросила у бармена бутылку джина, тоник и два стакана. А когда Лиам протянул руку, приглашая сесть за свободный столик, протянула свою в ответ. Окончив академию, Лилит обещала, в том числе самой себе, быть честной, непредвзятой, вести следствие, опираясь на улики, и следить за тем, чтобы преступников наказывали по закону. И это обещание стало одним из многих, которые она нарушила, узнав Лиама. — Не ожидал тебя здесь встретить, — начал разговор парень, разлив по стаканам алкоголь. — Могу сказать тебе то же самое, — Лилит залпом выпила свою порцию, и в нос, уже переставший кровоточить, ударил запах трав, а горло сдавило терпкой горечью. Закусывать не хотелось. Ей нравилось чувствовать, как всё внутри горит. Показав изящную ямочку на щеке, Солсбери налил в свой стакан до краев тоник и отпил. Лилит засмотрелась на его улыбку, а после на то, как изящно он держит стакан. Руки, словно фарфоровые, напоминали предмет искусства. Он весь был искусством. Эти белые ресницы, струящиеся пепельные волосы, тонкие скулы. Грудь сжалась, и на мгновение стало тяжело дышать. Зачем он вернулся? Спрашивать не хотелось. Отводить взгляд — еще сильнее. — Вы изучаете меня, детектив Стернин, или просто любуетесь? — нарушил молчание Лиам, доливая в стакан девушки еще немного. — Лейтенант, — машинально поправила Лилит и тут же почувствовала себя глупо. Хотя и не знала почему. А может и знала. Лейтенант не должен пить в баре с убийцей, не должен любоваться его красотой, думать о его губах и руках в самом неприличном контексте. А она пила, любовалась и думала. Много думала. И едва ли вообще имела право занимать такую должность после того, как отпустила этого убийцу пять лет назад. — Прошу простить, — парень положил руку на грудь и опустил голову в знак искренности своих извинений. Светлые волосы потекли по его плечам волной, и по спине Лилит снова пробежал морозец. Она повторно осушила свой стакан и подумала о том, что стоит сбавить скорость. Или не стоит. Напиться до беспамятства было бы весьма кстати. Однако забыть хотя бы мгновение этого вечера она не хотела. Абсурдно, какое внутреннее ликование развернулось в груди девушки сейчас, когда она снова смотрела в его глаза. Она должна была испугаться, растеряться, встревожиться — всё, что угодно. Но радоваться было неправильно. Чувствовать себя так спокойно и счастливо было неправильно. Притворяться, что пять лет назад они просто разъехались по разным городам, как старые друзья, а теперь вновь встретились, неправильно. Это не было правдой и не могло быть. Но сейчас оба вели себя так, будто не могло быть никак иначе. Это очередная игра, в которую они играют. Очередная игра, из которой Лиам выйдет победителем. Какая банальная метафора! И какая подходящая. — Так, ты не ответила, — сделав глоток, напомнил блондин, — любуешься или собираешь улики? Кожу на затылке закололо будто от удара статического электричества. В ушах раздался треск пламени, обнимающего улики против Лиама, из воспоминаний. Он смешался с голосом ведущей «Новостей»: «Полиции так и не удалось выйти на след убийцы тринадцати девушек…» — и превратился в белый шум. Она и правда это сделала — уничтожила все доказательства и позволила ему уйти. Но страшнее было другое — она совершенно об этом не жалела. Постоянно прокручивала в голове, пытаясь то ли воззвать к собственной совести и чести, то ли причинить себе боль, но не жалела. И узнай об этом кто-то, Лилит отправилась бы под трибунал, чего, может быть, заслужила, но никто не знал. И странно было осознавать, что в баре, полном людей, сидят два опасных преступника, а об этом никто не догадывается. На протяжении стольких лет в полиции работает, получает повышения человек, который намеренно оставил тринадцать смертей безнаказанными, а об этом никто не догадывается. По миру свободно гуляет человек, лишивший тринадцать девушек будущего, и об этом никто не догадывается. Никто не догадывается. — И то, и другое, — откуда появился тот кокетливый тон, которым была произнесена эта фраза, девушка не знала, но он вызвал у собеседника довольную ухмылку. — И что ты можешь сказать обо мне? — Лиам чуть подался вперед. Его глаза сверкнули ехидством, у Лилит перехватило дыхание. «Я так скучала», — пришло в голову первым. И до боли хотелось это сказать, но отчего-то стало страшно. Будто если она скажет это, то совершит еще одно преступление, самое ужасное преступление из всех. Хоть это и не было преступлением. Любить убийцу ведь - не преступление? — Ты всё так же не пьешь неразбавленный алкоголь, носишь одежду и украшения прямиком из восемнадцатого века… «И улыбаешься так, что кружится голова», — хотелось добавить, но Лилит сдержалась. Стиль Лиама в одежде действительно был весьма необычным: свободные белые блузы и рубашки с воланами, пиджаки, длинные пальто, туфли. Особенно завораживающими на нем смотрелись украшения. То самое кольцо с горным хрусталем, слишком большое для его тонких пальцев, цепочки, серьги, каффы с подвесками. Лилит очень хорошо помнила, как бережно и увлеченно он раскладывал их по отделам довольно большого ящика, как по утрам выбирал, какое надеть сегодня. У Лиама всегда болел прокол в левом ухе, и девушка обрабатывала его, целуя каждый раз. Иногда он предлагал ей выбрать для него украшения, и это всегда было трудно, потому что все они были просто прекрасными. И сейчас на парне была одна из тех белых рубашек, которые Лилит так хорошо помнила. С мудреным плетением лент на груди и воланами на рукавах. В двадцать первом веке такое носят только чудаки, но на Лиаме это смотрелось гармонично. И, строго говоря, показаться странным он не боялся никогда. — Довольно скудные наблюдения для такого хорошего детектива, — рассмеялся парень, снова прикладываясь к стакану. — Сложно сосредоточиться? — добавил с хитрым прищуром, чуть понизив голос. Лилит слегка смутилась и на мгновение отвела взгляд. Этого хватило, чтобы собеседник понял ответ и улыбнулся. На самом деле, девушку слегка раздражало то, какой рассеянной и робкой она становилась рядом и ним. Она никогда не позволяла себе витать в облаках, пускаться в пространные размышления, а уж тем более смущаться. Но не с ним. С ним она была вынуждена позволять себе всё, потому что не могла иначе. Иногда дико хотелось поставить его на место, но не выходило. Быть грубой и нетактичной с ним — что-то из области фантастики. — Пожалуй, — снова этот кокетливый тон. Лилит потянулась за бутылкой, но Лиам опередил её: — Позволь поухаживать за тобой. Новая порция алкоголя оказалась в стакане, и девушка с улыбкой сделала глоток. Лиам не переставал смотреть, и до зуда в мышцах было приятно чувствовать на себе его взгляд. — Я скучал по тебе, — неожиданно тихо проговорил он. Его голос на этой фразе обрел ту самую хрипотцу, которая так сильно пьянила Лилит. Ей вмиг стало жарко и неуютно в собственном теле. Бабочки в животе — красивая метафора, но с реальностью она не имеет ничего общего. И никаких насекомых внутри девушка не чувствовала. Была лишь дрожь и покалывание на кончиках пальцев, лишь жар крови и стук сердца в ушах. Она не сомневалась, что он не станет молчать о том, что чувствует, а может, даже надеялась, что не станет. Ведь тогда она тоже может сказать. — И я скучала по тебе, Лиам. Как это легко, оказывается. На глазах отчего-то навернулись слезы. Стало легче дышать, и Лилит сделала глубокий вдох. Эти слова были отнюдь не преступлением. На белых щеках парня появился румянец, губы растянулись в нежной улыбке. Такой, какую Лилит помнила. Такой, в которую безоговорочно влюбилась. И желание коснуться ее стало таким сильным, что физически тяжело было не вскочить с места и не прыгнуть в его объятия. Девушка знала, почему сдерживается. Ей нужен был еще один шаг от него, еще один шаг навстречу. Ведь если он его сделает, то она тоже сможет. — Моя дорогая Лилит, — голос Лиама стал трепетным и нежным, тон — полным невысказанного. По спине девушки побежала очередная волна мороза. Он слишком давно не называл ее так. Парень медленно поднялся с места, и каждое его движение растянулось в сознании Лилит до бесконечности. Сделав два шага, протянул руку в приглашающем жесте: — Ты потанцуешь со мной? Отсутствие подходящей музыки не было аргументом отказаться. Даже чертов атомный взрыв не стал бы поводом сказать «нет». Лилит вложила свою руку в его ладонь и поднялась с места. Голова кружилась. Такой родной холод его пальцев заставил сердце ускориться. Они отошли от столика на пару шагов в ту часть бара, где было свободно, и Лиам притянул девушку за талию правой рукой. Снова оказаться с ним так близко — сон, не иначе. Его левая рука мягко сжимала ее кисть. Лилит вдохнула запах трав и свежего летнего ветра от его рубашки, огладила плечо пальцами, всматриваясь в каждую ворсинку, а затем подняла глаза. Дыхание парня кольнуло щеку. В его радужке плескался океан. На мгновение мышцы сковал страх, что всё это сон, но тихий шелковый голос заставил забыть его: — Ты прекрасна. Они танцевали под гул вечернего бара, смотря друг другу в глаза. Время замерло. Не было мыслей, страхов, тревог и переживаний. Всё исчезло. Всё вокруг. Было только тепло его тела, глубина взгляда, запах трав и бесконечный восторг. Захотелось смеяться, и Лилит перестала сдерживаться. Она улыбалась, смеялась в его объятиях, как ребенок. Несколько счастливых слезинок скатились по щекам. Лиам кружил девушку в танце, касался лба губами, притягивал ближе. Так легко забыть обо всём. Еще час назад у Лилит была жизнь, работа, дела, обязанности, а сейчас — ничего. Только он. — Ты всё так же прекрасно танцуешь, — констатировал с улыбкой Лиам, когда они снова сели за столик. — Весь танец я думала, как бы не наступить тебе на ногу, — ухмыльнулась Лилит, делая глоток из стакана. — А вообще, скудные наблюдения для такого проницательного художника, — добавила, дразня. С губ блондина сорвалась усмешка: — Я могу лучше, — он быстрым, но удивительно легким и изящным движением схватил испачканный кровью Лилит платок со стола. Девушка не успела среагировать и с опозданием подалась вперед в бессмысленной попытке выхватить предмет, однако тот уже был за спрятан за спиной Лиама, светящегося самой довольной улыбкой. Чуть закусив губу, брюнетка откинулась на спинку стула: — И зачем тебе грязный платок? — Грязный? — парень удивленно вскинул брови. — Это практически предмет искусства. Он достал из-за спины платок и расстелил на столе. Темно-красные пятна отнюдь не изящно и совершенно хаотично покрывали белую ткань. Однако у Лиама всегда был особый взгляд на красоту. И под «особый», возможно, стоит понимать «жуткий и пугающий». — Смотри, — он наклонился над «холстом» и начал очерчивать в воздухе над ним контуры бурых клякс, — здесь озеро и мелкие камушки на берегу, рябь на воде, лунная дорожка, плеяды звезд… Он говорил, не переставая чертить замысловатые фигуры, а Лилит смотрела, как завороженная, не в силах пошевелиться или отвести взгляд. На мгновение ее сковал липкий страх, но он тут же превратился в иррациональный восторг. Она уже не слушала, что именно срывается с его губ, главное, чтобы он продолжал. Перед глазами заплясали погребенные воспоминания: его картины, руки, красные от крови, взгляд, полный трепета. «Я покажу тебе, — повторял он снова и снова, — ты поймешь». То, как он держал кисть, как выводил невесомые линии на холсте. Кольцо с горным хрусталем, красное от крови. Эти воспоминания появились так внезапно, что Лилит бросило в холодный пот. «Ты будешь жить вечно, — он выводил тонкие штрихи, восторженно смотря на полотно, — как и все они». Его полуобнаженное тело в кровавых мазках, пепельные волосы, собранные в хвост, полумрак мастерской, голос, пьянящий и пугающий одновременно. Она восхищалась им и боялась этого до дрожи. Он писал картины кровью невинных девушек. Он писал ее кровью. И эти картины были произведениями искусства. В его глазах горел огонь, когда он рассказывал о каждой из них, и еще более яркий — когда творил. До дрожи в руках он любил свои полотна. И любил её. Он касался её ран, целовал, заклеивал, когда картина была закончена, снова резал, чтобы написать ещё одну. Но боли не было. Она протягивала руки снова и снова и смотрела, как он создает шедевры. «Ты ведь знаешь, я не убийца, моя дорогая Лилит, — баюкая ее в своих объятиях на полу мастерской, шептал он, — ты ведь тоже это чувствуешь». — Ты ведь тоже это чувствуешь? — спросил Лиам, пронзительно смотря в глаза девушке. Его левая рука лежала на окровавленном платке, а в правую он взял стакан и сделал два больших глотка. Лилит не нашла в себе сил ответить, и просто смотрела в бездонные серые глаза. В них всё еще летали светлячки-лампы. Щемящее чувство в груди становилось всё сильнее и сильнее, и, казалось, оно вот-вот проглотит маленькое и хрупкое тело девушки. Да, она чувствовала. Пять лет отчаянных попыток бежать от этого оказались бессмысленными. Она всегда это чувствовала и не переставала ни на секунду. Ужасную красоту его полотен, пленяющий запах крови и грунтовки, звук скольжения кисти по полотну, его сбивчивое дыхание, опьянение процессом. Страшно думать об этом рационально, осознавать, насколько это неправильно и бесчеловечно — лишать людей жизни, писать картины их кровью. Однако рациональность бессмысленна, когда ты просто чувствуешь. Если родственные души существуют, то Лиам нашел свою в лице Лилит. Она не должна была его понять и никогда не верила, что она такая. До встречи с ним просто было говорить, что преступники заслуживают наказания, бесчеловечное поведение должно пресекаться, честность и справедливость превыше всего, нельзя оправдывать убийц. Лилит верила в это, знала, что правильно, а что нет, а потом обнаружила себя среди кровавых портретов. И в ней не было ужаса, отвращения — лишь трепет и восторг. Она никогда не должна была понять его, но понимала. И её не пугали портреты, не пугала болезненная одержимость Лиама рисовать человеческой кровью — лишь собственная реакция. Как детектив может восхищаться плодами убийства? Она молила его уехать, ведь это было правильно. «Ты же хороший человек! Ты должна поступить правильно хотя бы раз!» — твердила себе. А стоит ли пытаться быть хорошим человеком, если это приносит тебе только боль? Как много вопросов, на которые Лилит всегда боялась озвучивать ответ, хотя прекрасно его знала. — Останься, — шепнула так тихо, что думала, Лиам переспросит, но он не переспросил. Лишь взял со стола платок в кровавых разводах, свернул, не сводя с девушки глаз, и положил в карман брюк. — Ты этого хочешь? — проговорил одними губами. «Ты этого хочешь?» — держа в одной руке нож, а в другой ладонь Лилит, спросил Лиам. Запах свечей и грунтовки, легкая дымка и полумрак, тягучий, как мед, голос и шум листвы за окном — так она это помнила. — Это единственное, чего я хочу. «Это не смерть, Лилит, — эхом в ушах отозвался далекий голос, — это бессмертие». Капля крови упала на потертый пол. Он коснулся раны кистью. Минуты тлели подобно воску свеч, пока багровые разводы на холсте приобретали знакомые очертания. Строгие брови, острый подбородок, аккуратный нос, светлые глаза. На полотне появлялось отражение Лилит, и оно, казалось, улыбалось ей.