Личного характера

      Игорь здорово расслаблен, умиротворён даже, что бывает с ним… один раз в примерно никогда, наверное. Обычно он — комок нервов, напряжённый, собранный и закрытый со всех сторон. Будто гончая, с прижатыми к голове ушами и великолепным слухом, безошибочно улавливающая любой, даже малейший намёк на опасность. Опасности и нет ещё рядом — но в любой момент может появиться, и нужно всегда быть начеку. Чтобы успеть, догнать, наказать. Защитить своё.       Это почти парадокс — здесь, в стеклянном аквариуме на чёрт знает каком этаже, где всё кажется непривычно чужим, холодным и слишком уж выточено-идеальным, искусственным. Здесь Игорю Грому не место, он и сам это знает, он и сам это говорил не раз, и всё же сейчас по венам разливается тёплой волной банальный, но такой неожиданно важный уют.       Даже почти смешно, но всему этому есть только одна причина — пронзительно-рыжая (солнечная), угловатая и немного неловкая. У причины на личном счету пара рекордов, как самого молодого кого-то там — бизнесмена, разработчика, богатея и чёрт знает ещё кого; на счетах банковских — бездушными нолико-единичками десятки и сотни миллионов то ли рублей, то ли долларов, то ли и того, и другого.       В голове Игоря все эти нолико-единички со значками валют — лишь факты, обезличенные и плоские, не значащие ничего. Очень смахивает в глазах других (и его самого иногда, в самой-самой глубине души) на отточенный до совершенства фарс: ты, мол, майор, и правда супергерой во всех классических пониманиях. Тошнотворно-правильный, хоть в самом деле суй два пальца в рот и блюй, лишь бы этой шаблонности не видеть. Материальное тебе чуждо, деньги — всего лишь бумажки, весело летящие направо и налево, под казённую мебель полицейского участка.       «Нам дворцов заманчивые своды       Не заменят никогда свободы».       А ещё равенства, братства и справедливости, которая превыше всего вкупе с истиной*. Таков ты, а, майор Гром? Настоящий супергерой питерского разлива, твой голос — голос правосудия, вместо лазеров из глаз — русские народные кулаки со сбитыми костяшками, ну а плащ просто дома оставил, потому что неудобно это, непрагматично, в конце концов, — плащ на задании.       Только где-то нестыковка случилась, паззл не складывается, как ни крути. Ведь вот они, своды дворца, он же аквариум — ни дать ни взять золотая клетка (только для кого предназначена — не ясно пока), поблёскивает обнажающе-прозрачными стёклами панорамных окон, защитными — скульптур, моргает безжизненно-тёплыми полосами светильников. А Венера с холста всё смотрит, вроде мягко, а вроде и снисходительно с каплей недоумения — что делает гончая в храме искусства?       И материальное Игорю очень даже не чуждо. Кепка эта, которую окрестили дурацкой все, кому не лень, и куртка неизменная, и шаверма — пища богов, не иначе. Это не материальное разве? Он бы не смог питаться святым духом и уж точно кепку бы по доброй воле не оставил, значит — обычный человек, никакой не «супер».       Только главная привязанность всё равно не материальная ни разу, и тут отрицать бессмысленно. Рыже-солнечная гениальная голова, неуверенно-истеричный ребёнок, красивый парень и просто Серый — вообще не вяжется с его образом прозвище, ну ни капли, но называть Серёжей или, не приведи Господь, Серёженькой — так дико, неправильно и откровенно смешно, что Серый всё-таки лучше. Попробуй хоть один раз, даже в мыслях — и сама Венера, кажется, снисхождение сменит на откровенную насмешку, переходящую в гротескно-гомерический хохот.       Главного героя этой комедии всё, впрочем, устраивает — и «Серый», и вечное, по-собачьи (исключительно в хорошем смысле) беззлобное ворчание про аквариум, и даже кепка дурацкая, хотя с кепкой сложнее всего, пожалуй — не таксист же ты из Союза, Игорь, в конце концов.       Главный герой полулежит на модном диване, согнув тощие ноги в коленях и спиной привалившись к громову плечу, сосредоточенно стучит по клавишам ноутбука, приумножая свои нолико-единички чуть ли не с каждым монотонным ударом. Молчит, погружённый в работу — только сопит забавно, иногда громче обычного, когда на долю секунды что-то идёт не так. Рядом на столике — забытая уже банка с очередной газированной гадостью, пузырящейся и пахнущей химозной малиной. Гром бы язык себе откусил раньше, чем признался вслух, что ему такие штуки понравились — только любимая не с малиной, а с апельсином, рыжим-рыжим и даже почти не химозным, без усилителей вкуса точно.       Вот и парадокс, кажется, думает Гром, вот и место, где картинка не сходится — паззл-то правильный, только деталька попалась из другого набора. Должен был выйти дворец, не то Версальский, не то Зимний, а деталь — от обшарпанной коммуналки в спальном районе, и деталь-то заметная, в самом центре.       Только Игорь готов выкинуть к чертям весь паззл вообще, потому что в какой-то момент условности и нестыковки поблекли, стёрлись и перестали иметь хоть какое-нибудь значение. Дворцовые своды заманили не роскошью аквариумных окон, не блеском стеклянных защит у безымянных для Грома скульптур и не двадэшной улыбкой Венеры даже. Только тёплым, живым и абсолютно нематериально ценным рыже-апельсиновым (солнечным) чудом, вместе с табу на уменьшительно-ласкательные во всех проявлениях, нолико-единицами и химозными газировками, неуверенностью и тем, чему Гром совершенно внезапно нашёл эквивалент в одно короткое слово.       Уют.