Личного характера

      Серёжа выглядит так, будто сейчас то ли разрыдается, то ли упадёт в обморок. То ли и то, и другое — в порядке очереди. Игорь неотрывно смотрит на темноволосого мужчину напротив, Юля же скользит взглядом по лицам всех троих, будто не зная точно, что предпринять — что само по себе невероятно.       Разумовский внезапно прокашливается, так, что все в помещении вздрагивают от неожиданности, и, указывая на темноволосого, хриплым голосом выдаёт:       — А это Олег.       — А это мы уже поняли, — ляпает Гром незамедлительно. Юля раздражённо цокает языком. Рука Разумовского опускается, повисает безвольной плетью вдоль тела. «А это Олег», кажется, впервые за все эти три минуты смотрит прямо в глаза — сначала Юле, затем Игорю. Но тут же переводит взгляд обратно на Разумовского, который с одной сказанной фразой растерял, кажется, последние моральные силы. Смотрит очень внимательно.       Юля не выдерживает первой и, схватив Грома за рукав, решительно тащит его к выходу.       — Игорь, пошли, — почти шепчет, но тон жёсткий, из тех, что «либо будет по-моему, либо не будет никак». Гром сопротивляется:       — Какого… — и Пчёлкина переходит от слов к более радикальным методам: прицельно точно пинает майора по голени, шипя уже на пределе слышимости:       — Игорь.       Тот морщится от боли в ноге и от этой её ядовитой интонации, которую они с Серёжей так не любят. Но понимает, что Юля очень редко делает что-то без причины, и если сейчас настаивает на чём-то — значит, потом объяснит, зачем это нужно было.       Раздражённо вздохнув, Гром позволяет Пчёлкиной себя увести, краем глаза отмечая, как Серый нервно засовывает руки в карманы, а его старый-новый «друг» поворачивает голову и провожает их с Юлей внимательным взглядом больших голубых глаз.       Уже в лифте Игорь возмущённо поворачивается к девушке:       — Ну и какого фига мы ушли?       Юля закатывает глаза, словно мысленно вопрошая у небес, за что ей такое догадливое счастье досталось.       — Им нужно поговорить. Наедине, — добавляет она, видя, что Игорь уже готовится возразить. Он так и замирает на пару мгновений с приоткрытым ртом, а затем с клацаньем смыкает зубы и отрывисто кивает. Пожалуй, и правда — надо. Опять Юля оказывается права, и этот факт именно сейчас неприятно саднит где-то в горле: до чего они там могут договориться, м? Игорь не хочет озвучивать это даже про себя, отгоняя назойливые мрачные догадки всю дорогу к Юле домой и не подозревая, что Пчёлкина переживает всё то же самое. Только она все догадки уже раз по пять обдумала и теперь заходила на шестой круг.       Они не связываются с Серёжей ни на следующий день, ни через один. Игорь снова недоумевает и даже пытается язвить: что, мол, они там всё это время разговаривают без перерыва?       Юля отвечает тяжёлым взглядом и сначала не говорит ничего. Но после ещё нескольких словесных тычков на совместном обеде не выдерживает:       — Если бы твой папа вдруг оказался жив, тебе хотелось бы с ним побыть? Без посторонних.       Гром застывает, не донеся вилку до рта. С некоторым шоком пару секунд смотрит на Пчёлкину, а затем ме-е-едленно, с осознанием во взгляде, кивает.       — Вот, только тут ещё и любовь — не родственная. И если тебе папу никто не заменил — при всём уважении к Фёдр Иванычу! — то мы Серёже уже полтора года успешно, хочется верить, заменяли Олега. А он раз — и вернулся. Серёже теперь сложнее, чем нам всем вместе взятым, понимаешь?       Игорь всё же доносит вилку до места назначения и, набив рот макаронами, мрачно изрекает:       — Ага.       Никто из них не произносит вслух главную, очевидную вещь: Серёже сложнее всего потому, что надо будет сделать выбор. Если бы отец Грома вдруг вернулся живым, Игорю не пришлось бы выбирать — общаться с ним или с Прокопенко. Бред же. А тут совсем другое, тут глубже и сложнее. Тут придётся что-то решать, и решение наверняка будет болезненным для кого-то из них. Для самого Разумовского — в первую очередь, а дальше надо будет по ситуации смотреть. Игорь это понимает, но сердцем признать сложнее, чем мозгом. Он такой человек, которому крайне важна стабильность, по крайней мере, в вопросах фундаментальных. Любовь таким назвать можно, ведь правда?       У них с Юлей и Серёжей всё было настолько хорошо и стабильно, что порой не верилось, так и тянуло найти подвох. А он всё не находился — до прошлой недели, когда вечно приветливый голос Марго во время совместного просмотра троицей фильма объявил, что к Серёже пришёл посетитель. О, если бы Гром тогда знал… он бы этой виртуальной дамочке слово не дал сказать, сделал бы что угодно, лишь бы всё оставалось так, как есть.       Мысли, конечно, глупые, детские. Зато отчаяние, разделённое с Юлей на двоих, — абсолютно, слишком взрослое. И даже имя у него есть — Олег Волков.       Долгие восемь дней проходят в мрачном ожидании неизвестно чего: Игорь больше не обсуждает с Юлей попытки связаться с Разумовским и сделать этого не пытается: даже сам не зная, почему. Может, потому, что в данном случае, реально, важнее всего — именно выбор Серого? И выбор этот надо уважать, даже если он — в том, чтобы навсегда вычеркнуть их с Юлей из жизни Разумовского. Олег-то был раньше. И они об этом знали.       Игорь уже надеяться почти перестаёт, пока в конце восьмого дня вдруг не раздаётся звонок его телефона. Они с Юлей синхронно вздрагивают от неожиданности: оба предпочитают смс, а звонки используют крайне редко.       Зато Серый любит именно разговаривать, и Игорь даже почти не удивляется тому, что на дисплее — именно его имя. Переглядывается с Юлей, тыкает «ответить» и сразу ставит на громкую.       — Игорь? — Серый явно волнуется, голос подрагивает.       — Привет.       — Хочу встретиться. Приезжайте завтра к восьми ко мне, окей? Это важно.       Игорь с Юлей переглядываются мгновение, и Гром кивает в ответ на просьбу, забыв, что его не видно. Затем спохватывается, говорит «хорошо» — и тут же слышит короткие гудки.       Оба жутко нервничают, поднимаясь на следующий день на самый верх башни «Вместе». Морально готовятся к предложениям типа «давайте останемся друзьями» или даже «забудем друг о друге». И каков же их шок, когда за накрытым посреди комнаты столом они видят, помимо Серёжи Олега, в домашней футболке и джинсах.       Часть ужина проходит в полной тишине, и лишь спустя время Серёжа начинает говорить. Долго, сбивчиво, эмоционально, повергая Юлю с Громом во всё большее удивление. Один Олег спокоен, как удав, хотя речь и его прямо касается.       А суть её проста и сложна одновременно: Серёжа не хочет терять ни одного из них. Потому делает предложение: «Давайте попробуем?.. Все вместе».       Гром закашливается, Юля, стуча его по спине, переводит изучающе-заинтересованный взгляд на Волкова. Тот улыбается в ответ, чуть с прищуром, но довольно мягко — и салютует ей бокалом красного сухого. Гром кашлять перестаёт и смотрит на Серого во все глаза: мол, «ты это серьёзно?». У Серёжи ответный взгляд настолько неуверенно-умоляющий, что сразу становится ясно — серьёзнее некуда.       Игорь переводит взгляд сначала на Олега — его спокойствием, кажется, можно камни дробить. Затем на Юлю, в поисках хоть какого-то правильного ответа на миллиард вопросов, что сейчас в голове.       Та смотрит в ответ недолго, а затем просто пожимает плечами и произносит короткое:       — Ну, попробовать-то можно.       И отпивает из своего бокала с видом почти таким же невозмутимым, как у Волкова. В тишине слышен облегчённый вздох Разумовского тут же его тихое:       — Игорь?       Гром молчит, мысли в голове сменяют друг друга с бешеной скоростью. Что делать? То ли сбежать, то ли вызвать психиатра для этих троих, то ли самому воскликнуть что-то вроде «да вы сбрендили совсем!». То ли…       Он вспоминает их совместные вечера за кино или готовкой, расследования, которые в какой-то момент стали чем-то вроде общего хобби. Вспоминает тепло, которое разливается по телу каждый раз, когда он смотрит на Юлю с Серым и думает: «мои». Вспоминает объятия, секс, прогулки, жаркие споры, миллион приятных, связанных с Пчёлкиной и Разумовским, мелочей…       И чётко понимает, что не готов всё это потерять. А вот четвёртого принять (хотя бы постараться, ради Серёжи)… почему бы не попытаться?       Настаёт очередь Грома отпить из бокала — воду, правда, вино он не любит — и, после долгой паузы, наконец заговорить.       — Да. Попробовать можно.       А потом вдруг почти физически ощутить огромное, радостное облегчение. Общее — на всех четверых.