Не одна

      Это первое Рождество Ванды без Пьетро, вдали от родного дома, родной страны, в окружении совершенно чужих людей. Да, Мстители приняли её в команду после гибели брата, да, они участливо и приветливо улыбаются ей, изо всех сил стараясь выказать своё дружелюбие, но всё же Ванда чувствует себя чужой среди них и часто бродит по базе пугливым призраком, стараясь не попадаться никому на глаза.       Да и на какую «свою» можно надеяться, если речь идёт о Мстителях? Кому из них она может стать «своей»? Стиву, который после битвы с Альтроном пропадает в тренажёрном зале, разрывая боксёрские груши быстрее, чем на базу доставляют новую партию? Он, конечно, прекрасный наставник и хорошо тренирует новую команду, но Ванда была бы более признательна, если бы он перестал её жалеть       Или она может стать «своей» Тору, который наведывается на Землю раз в месяц, чтобы убедиться, что сюда не вторглись очередные инопланетные полчища? Да на Одинсона смотреть-то страшно, не то что непринуждённо болтать с ним.       Про Старка и говорить нечего — он последний на целой планете, с кем Ванде хочется подружиться, и, на её счастье, на базе Тони либо почти всё время проводит в мастерской, либо устраивает с Роуди и Сэмом большую тусовку. А на тусовках Ванда появляется редко.       Наташа больше спрашивает и слушает, чем говорит о себе — это напоминает Ванде умелое шпионское расследование, допрос в стиле Чёрной Вдовы, раскинутые паучьи сети, чем хоть какое-то подобие дружбы. Даже в её вопросах всегда есть двойное, а то и тройное дно, и от неё почти невозможно хоть что-то утаить. Нат высоко ценит личные границы, зато с виртуозной лёгкостью пробирается в границы других.       Брюс нравится Ванде. Он спокойный и рассудительный, знает столько интересных вещей и почти никогда не повышает голос. Но их и без того редкие разговоры всякий раз заканчиваются одинаково: он смотрит виновато, тихо извиняется и прячется в своей лаборатории, прихватив из кухни сэндвич или кусок пиццы.       А ещё Ванде нравится Вижен, и она чувствует, что тоже нравится ему. На тренировках он всегда поблизости и подхватывает её, если вдруг она не справляется с магией хаоса в полёте. Вечерами они иногда гуляют вместе по большому парку, и Вижен рассказывает о камнях бесконечности или о других мирах и Вселенных. Он порой составляет компанию за завтраком, но сам никогда не притрагивается к еде.       Вижен славный, но всё же не тот, с кем Ванде хочется встретить Рождество. Она не может объяснить свои чувства, но от одной мысли о Рождестве с ним внутри всё переворачивается: слишком рано, только не сейчас! Лучше уж остаться в Сочельник совсем одной!       Ещё есть Клинт. Наверное, единственный, кто говорит с ней без приторной жалости в голосе и не отводит взгляда, когда разговор случайно касается Соковии или Альтрона. Наверное, единственный, кто действительно не винит Ванду в случившемся.       Она порой вспоминает, как сильно ненавидела Клинта из-за жертвы брата и была готова убить и развеять его прах по ветру. Она, наверное, так бы и сделала, но вечером, сразу после похорон Пьетро, Клинт пришёл в её комнату и обнял. Без лишних слов, без высокопарных рассуждений о героизме Пьетро, без этого идиотского «О, мне так жаль…» и сочувствующего заглядывания в глаза. Сказал «Спасибо» и обнял так крепко, что вся ненависть Ванды тут же обратилась в дым и развеялась. И обнимал всё время, пока она глухо выла у него на груди.       Клинт, наверное, единственный, кто мог бы стать её другом, если бы почти сразу не принял решение уйти на пенсию и покинуть ряды Мстителей.       Декабрь отщёлкивает дни один за другим, и на базе появляется рождественский дух: Роуди и Наташа развешивают гирлянды из пушистых ёлочных лап, украшают общую гостиную свечками и мерцающими огоньками, Стив устанавливает ёлку и водружает на её макушку ангела. Вечерами всё чаще пахнет хвоей, имбирным печеньем и какао с маршмеллоу.       А за две недели до Рождества желание Ванды остаться одной исполняется не совсем обычно: база неожиданно пустеет. Тони проводит время с Пеппер в своей башне, Тор в Асгарде, Роуди почти не появляется и уж точно никому не докладывает, где пропадает, а все остальные, включая Вижена и Брюса, отправляются на сверхсекретное задание.       Ванду в подробности не посвящают, но она и не стремится их выяснить, да и не очень-то и жалеет, что осталась на базе одна: больше не нужно искать пятый угол. Днём она читает, гуляет в парке и слушает музыку, а вечерами выходит в гостиную и наслаждается тишиной, запахом смолы, треском поленьев в камине и ореховым латте.       Так проходят два вечера подряд, а на третий Ванда вдруг слышит гитару — далёкую, едва различимую, похожую на мираж. Ванда поначалу и списывает всё на галлюцинации — на базе никого, кроме неё, просто некому играть, — но вдумчивые и тихие гитарные переборы не смолкают.       Музыку на базе слушают разве что Тони и Брюс, но если первый врубает на полную громкость AC/DC, то второй предпочитает классику в своей лаборатории. Остальные, наверное, ограничиваются наушниками, и уж точно никогда и ни вчьих руках Ванда не видела гитару.       Она прислушивается, а потом идёт на звук, на всякий случай готовясь к битве. Хотя было бы странно, если бы человек (или не человек) вторгся на базу и выдал себя с потрохами, не удержавшись от желания побренчать на гитаре.       Звук с каждым её шагом становится всё отчётливее; он ведёт Ванду по коридору, заставляет подняться на этаж, а оттуда — ещё выше, через открытый проём в стене, вверх по винтовой лестнице. Ванда никогда прежде не была здесь и даже понятия не имела о существовании этого тайного прохода. Она настороженно поднимается по ступенькам, и вокруг пальцев струится алое пламя.       Ванда замирает возле открытой двери, осторожно заглядывает и едва сдерживает удивлённый вскрик: Клинт сидит с гитарой в руках прямо на полу, скрестив ноги, перебирает струны и тихо напевает себе под нос.       Хоукай. Играет. На гитаре. И поёт.       По-мо-ги-те.       Ванда решает, что окончательно спятила и у неё начались настоящие галлюцинации. Она зажмуривается и хорошенько трясёт головой, но даже после этих нехитрых действий картинка не меняется. Только гитара умолкает.       — Ты знаешь, насколько неправильно так бесшумно подкрадываться к людям? — Клинт даже не поворачивается к ней. — Они ведь могут подумать, что ты собираешься напасть, и тогда нападут первыми.       Ванда вздрагивает от неожиданности.       — И разобьют гитару о голову? — нервно усмехается она и подходит ближе. — Как ты узнал, что это я?       Клинт задумчиво прокручивает медиатор между пальцами, и Ванда вдруг соображает, что в его руках даже этот тонкий кусок пластмассы может стать грозным оружием.       — Так больше некому, — он наконец смотрит на Ванду и убирает гитару с колен.       — У меня к тебе куча вопросов, — говорит она.       — Тогда садись, — Клинт кивает на пуфик в углу. — С какого начнём?       — Ты играешь только на гитаре? Или ещё на чём-то? — Ванда утопает в мягком поролоновом пуфике и думает, что со стороны она, наверное, похожа на перевёрнутую на спину черепаху.       — Здесь — только на гитаре, — уклончиво отвечает Бартон. — Играю, когда Нат отправляется на задание без меня. Это успокаивает.       — Переживаешь за неё, — понимающе кивает Ванда.       — Как и она за меня, — пожимает плечами он. — А как иначе?       Ванда улыбается.       — Я даже вообразить себе не могла, что однажды увижу тебя с гитарой. Не знала, что ты умеешь…       — Никто не знал, — усмехается Клинт. — Не стоит давать Старку лишний повод для подколов, да?       — Даже Нат? — не верит Ванда.       — Кроме Нат, — улыбается он. — И вот теперь тебя. О чём ещё хотела спросить?       Ванда на мгновение задумывается.       — Что ты тут делаешь? Помимо того, что играешь, конечно.       Клинт бросает на неё быстрый взгляд.       — А, тебя вызвали меня караулить, — соображает Ванда, и эта догадка неприятно царапает где-то в глубине души.       — Не караулить, — качает головой Клинт. — Защитить.       — От самой себя? — она улыбается уголками губ, но Бартон снова качает головой:       — Никто не сомневается в твоей силе и способностях, Ванда. Но у тебя мало опыта реального боя, и тебя могут убить раньше, чем ты поймёшь, что к чему. Я здесь для подстраховки.       Ванда поджимает губы, признавая логичность его слов. Опыта у неё и впрямь немного, да и тот, что есть, почти весь основан на тренировках. Она сама себе не может гарантировать, что не запаникует от реальной угрозы и не сотрёт половину Нью-Йорка с лица земли.       — И давно ты здесь?       — Третий день.       — И даже не поздоровался, — обижается Ванда.       — Привет, — улыбается Клинт.       На его искреннюю улыбку просто невозможно дуться, и Ванда улыбается в ответ.       — Но почему ты сидишь здесь? — она обводит взглядом небольшую комнату с большими окнами, в которой кроме диванчика, ноутбука и пуфика, на котором она сидит, ничего и нет. — Ты вообще спускался?       — Спускался, конечно, и не раз. База большая, мы с тобой просто разминулись. А отсюда я просто лучше вижу.       — Кого?       — Всех, — снова улыбается Клинт. — И даже тебя. Вопросы ещё остались?       — Ага, последний. Можно, я ещё послушаю, как ты играешь?       Клинт кивает и снова берёт гитару.       — А можно ту, которую ты играл, когда я пришла? — просит Ванда. — Мне мелодия понравилась, но слов я не разобрала.       — То есть не только сыграть, но ещё и спеть? — Клинт смеётся и касается струн. — Знай, это тебе обойдётся в целый завтрак!       — Не вопрос, — кивает Ванда. — Хоть во все завтраки до возвращения команды с задания.       — Заметь, ты сама это сказала, — подмигивает он.       Ванда обнимает колени руками, смотрит, как пальцы Клинта плавно перебирают струны, и слушает его голос — неожиданно высокий, но с приятным хрипловатым тембром баритон, с чуть заметными уху щербинками и трещинками. Если, конечно, так можно сказать про голос.       — Remember when we were one thought nothing could change like evergreens on those december days.       Эта песня попадает в самую больную точку. Ванда вслушивается в слова и давит подступающий к горлу ком. Да, давным-давно она тоже думала, что её жизнь никогда не изменится. Что в ней всегда будут дом и рождественская ель в большой комнате, будут мама и папа. Будет брат.       — We keep holding on to december days, it'd take a miracle, a miracle… to stay.       Жизнь несётся вперёд, прокручивает её в гигантской мясорубке, вырывает из души самое дорогое, оставляя лишь пустоту, которую невозможно заполнить ни магией, ни чем иным, а она, Ванда, искажает рот в безмолвном крике, размазывает слёзы по щекам и отчаянно продолжает держаться за прошлое.       Музыка смолкает, последний аккорд ещё пару мгновений звучит в воздухе, но затихает и он. Ванда медленно выдыхает и ловит на себе внимательный взгляд Клинта.        — Нат поедет со мной на ферму, когда вернётся с миссии, они как раз собирались успеть до Рождества, — говорит он. — Если хочешь, поедем тоже. Гарантирую радушный приём моей семьи, дурацкие свитеры, пряничные домики и киномарафон рождественских фильмов.       Ванда улыбается: предложение Клинта отзывается в ней надеждой на что-то очень светлое и уютное, на возможность разделить радость праздника с близкими, на то, чего ей так не хватало. Надеждой на семью.       Она почти соглашается, но в последний момент качает головой. Песня, которую спел для неё Клинт, если не расставляет по полочкам все мысли в её голове, то точно на многое открывает глаза и заставляет посмотреть иначе на жизнь, которая есть у неё теперь.       Может, пора сделать шаг Вижену навстречу.