Условие помнишь?

      Когда им впервые сообщают, что руководство намерено перебросить стаю в долбаный Богом забытый Ирак, Джейсон даже бровью не ведёт. Когда убеждают, что секретные «звериные» войска будут использованы только для разведки, Джейсон соглашается без раздумий. Когда ловит пули, закрывая собой солдат, что за спиной поливают грязью его стаю, — проглатывает, гордо подняв голову, и идёт дальше, вспарывая горячий песок голыми ступнями.       Со временем выясняется, что про «только разведку» напиздели им знатно. Кровь льётся рекой везде, куда их направляют, но даже тогда Джейсон верит во вдолбленную в голову истину: они борются за правое дело. И всё вроде как идёт гладко: об истинной сущности маленького отряда знают только в части, а иракцы пугают детей страшилками про черных смертоносных псов и злобных американских солдат. Так всё и должно оставаться. Но у судьбы, как бывает, на всех свои планы.       Джейсон выходит на охоту ранней ночью, блуждает среди горных хребтов и песчаных дюн, высматривая добычу в тусклом свете наливающейся жизнью луны. Полнолуние через считаные дни, голод становится сильнее, а в этом гребаном знойном аду едва ли выпадает возможность выследить что-то покрупнее семейки хилых зайцев. Но деваться некуда, приходится довольствоваться тем, что есть.       Он припадает к земле, улавливая знакомый запах, и идёт по следу — торопливо, чувствуя, как дрожащая от страха добыча становится всё ближе и ближе, — как вдруг громкий волчий вой заставляет его остановиться. Джейсон вскидывает уши, напрягаясь и прислушиваясь: вой настораживающий, долгий и тоскливо-протяжный, предупреждающий других об опасности. Со стороны их лагеря, вой Джоуи. Позабыв о голоде, Колчек бросается обратно со всех ног.       Грохот выстрелов накрывает ещё на подходе, чужие запахи примешиваются к уже знакомым, и резко-непривычные выкрики на арабском почти оглушают во всеобщей панике. Через вспышки пороха, как фейерверков в темноте, Джейсон различает лишь Рэйчел в человеческом обличье, с бешеными глазами и винтовкой в напряженных руках. Она замечает его тоже, жмется в тень и одними губами рычит: «Скройся, увидят». Черта с два он собирается её слушать. Наплевав на осторожность, Джейсон бросается в самое пекло, рвёт на части пропахших кровью и порохом иракских солдат.       Если никто не знал, блять, кто они такие, какого, спрашивается, хрена их ружья заряжены серебром. Бедро прошивает болью, не такой, как от обычной пули — она застревает где-то внутри, нестерпимо жжется, словно огнём, и неумолимо отравляет плоть. Ни один волк не хочет в клетку, а потому увести уцелевших вражеских солдат подальше от лагеря остаётся единственным верным выходом.       Джейсон уходит в сторону, все дальше и дальше в пустыню, хитро петляя от послушных болванчиков, идущих по следу. Ему кажется, что это длится часами, но, когда удаётся оторваться, он лишь надеется, что выигранного времени хватило, чтобы оставшиеся члены стаи успели уйти. Черную кровь Джоуи на остывающем под ночным небом песке вспоминать хочется меньше всего.       Он добирается до ближайшей деревеньки к середине ночи. Подтаскивая за собой раненую конечность, крадется в потемках и прячется в тенях домов: кто знает, вдруг иракцы собачатиной не брезгуют, а Джейсон явно не в форме. Как в тумане ведомый непонятно чем, забредает в первый попавшийся открытый дворик, сворачивается клубком у каменной стены и вгрызается в рану — тяжело и больно, но, если не вытащить, силы совсем покинут его. Несколько попыток оказываются зря: пуля вошла слишком глубоко, вытащить зубами не получается, и Джейсон сдаётся, укладывает перемазанную собственной кровью морду на лапы. Из последних сил надеется на регенерацию. Хоть бы дотянуть до утра.

***

      Небо начинает светлеть, и Джейсон сам не замечает, как проваливается в сон. Короткий и прерывистый, наполненный скорбными воспоминаниями о прошедшем дне: полные ужаса широко раскрытые глаза Рэйчел, жалобный скулеж Джоуи, тяжёлый запах крови и горелой плоти — война есть война, даже если ты не человек.       Джейсон крутит головой и вытягивает конечности, чтобы избавиться от слабости, но она, как следовало ожидать, никуда не девается. Рядом, к его удивлению, обнаруживается полная миска чистой воды. Он вытягивает шею и принюхивается, настроенный скептически, но, не обнаружив ничего странного, с яростью набрасывается на воду. Глотает жадно, разбрызгивая капли в разные стороны и утоляя жажду так, будто не пил уже целую вечность. Вода окрашивается кровью, яркий привкус железа оседает на языке.       За ночь потасовка должна была утихнуть, Джейсону пора уходить, убедиться, что стая в порядке, но нога предательски неподъемная и горячая. Серебро так эффективно действует на оборотней по большей части из-за того, что замедляет естественную регенерацию тканей — от одной несчастной пули, пропущенной в пылу сражения, рана может загноиться и стать серьезной проблемой. Пока Джейсон пытается подняться и доковылять до ворот, входная дверь дома открывается.       Хозяин — немолодой араб — подходит неспешно, останавливается в метре от распластавшегося по земле Джейсона и присаживается на корточки. От него пахнет мылом и специями, а из приоткрытой двери тянет едой так, что у Джейсона желудок скручивается от спазмов.       — [Ты как сюда попал, дружок? Пытался жеребенка караванщиков задрать?] — кивает на раненое бедро. — [С ними шутки плохи].       Джейсон, пропускавший уроки арабского от Рэйчел, нихрена не понимает, да и разбираться не хочет: свезло же на чудика какого-то нарваться, с собаками разговаривает. Ну хоть воды подал, и на том спасибо.       — [Давай я помогу тебе, не бойся], — мужчина придвигается ближе и протягивает руку. У Джейсона шерсть встает дыбом, он глухо угрожающе рычит, с трудом поднимаясь на передних лапах, и жмется к стене. На попытку человека приблизиться клацает острыми зубами в непосредственной близости от протянутой руки и совершенно охуевает от жизни, когда в следующую секунду получает щелчок по носу. Джейсон замирает на месте: всю спесь сбивает мгновенно. — [Не бойся], — громче и увереннее повторяет человек, подхватывая огромную черную тушу под мышки и оттаскивая в сторону дома, пыхтя от натуги.       «Так и закончится твоя бесславная жизнь, все-таки пустят на мясо», — с сожалением думает Джейсон прежде, чем закрыть глаза, покорно принимая свою судьбу.

***

      Когда он в очередной раз открывает глаза, всё поле зрения занимает потолок, ладно сложенный досками. Голова не поворачивается, Джейсон заебанно стонет, растирая ладонью лицо, и чувствует себя так, будто вчерашним вечером попал под грузовик. До него запоздало доходит, что лицо-то человеческое, да и рука больше не волчья лапа, а вот воспоминания возвращаются мгновенно: нападение на лагерь, вкус крови на языке, тихий тенистый дворик и подозрительный упрямый незнакомец. Его дом.       Джейсон поспешно подрывается на кровати, путаясь конечностями в простынях, и морщится от простреливающей боли в ноге. Чужой запах окутывает со всех сторон, такой терпкий, такой человеческий, что Джейсона с непривычки начинает тошнить. Он оглядывает комнату — картины на стенах и разбросанные по полу вещи, — пока не натыкается взглядом на мирно сидящего на стуле у кровати того самого незнакомца. Вздрагивает от неожиданности: мог, блять, хоть как-то обозначить, что он здесь, чёрт иракский.       — Ты же американец? Понимаешь меня? — произносит мужчина с ясно-различимым восточным акцентом, разглядывая своими чёрными глазами. Какого хрена Джейсон вообще подмечает цвет его глаз, совсем другой вопрос. Человек терпеливо ждёт ответа и продолжает после лёгкого кивка: — Ты потерял сознание в процессе, но пулю я вытащил. Пошёл за бинтами, а когда вернулся, ты… уже превратился в это.       В «это», значит. Джейсон не обижается, совсем нет, но запоминает.       — Как давно? — спрашивает он, сглатывая вязкую слюну. В горле сухо, как в пустыне, но ему необходимо знать точно.       — Солнце скоро сядет.       Целый день провалялся, значит, столько драгоценного времени потерял. Ну ничего, сейчас разберётся со свидетелем и деру, никто ничего не узнает. Он переводит взгляд на раненую ногу: бинтовая повязка, аккуратно наложенная вокруг бедра, почти чистая, да и в целом состояние сейчас удовлетворительное. Лучше момента и не найти; он напрягается, готовясь к выпаду, но торопливые шаги в коридоре отвлекают.       — [Здесь написано, что в человеческой форме они восстанавливаются медленнее, чем…], — в комнату входит мальчишка, на ходу перебирая пальцами желтые страницы потрепанной временем книги. Он останавливается на полуслове, замирая в проеме, и шарит любопытным взглядом от мужчины у кровати до Джейсона, и обратно. Ситуация хуже не придумаешь, вся его конспирация летит к чертям собачьим.       Джейсон подскакивает мгновенно, краем глаза замечая, что мужчина следом подрывается со стула, с грохотом роняя его. Но Джейсон быстрее. Он подлетает к мальчишке, дергая на себя и хватая за руки, выпускает когти; книга выпадает из юношеских ладоней на пол, на обложке золотым тиснением значится «Легенды о мифических существах». Забавно, ничего не скажешь.       — Только дернись и будешь щенка по кусочкам собирать, — рычит Джейсон мальчишке на ухо, сжимая его шею. В ноздри просачивается кислый запах пота и страха — запах, что не отпускает его с самого приезда в эту долбаную страну. — Кто ещё знает?       — [Не двигайся, всё будет хорошо], — шелестит мужчина на арабском, смотря на ребёнка с такой преданностью, что, будь в Джейсоне чуть больше человечности, расплакался бы.       Джейсон же пялится в ответ, оценивая шансы: мужик здоровый и крепкий. Хрен знает, какие здесь в Ираке качалки, но чувствуется, что сил у того достаточно, чтобы завалить ещё не полностью пришедшего в себя Джейсона в два счета. Он чуть крепче сжимает шею мальчишки, ощущая под пальцами бешено дрожащую вену. У Джейсона руки не по локоть — по самые плечи — в крови, и ему не стремно замарать их ещё больше.       Челюсть мужчины напротив напрягается, на виске вздымается вена, но после недолгих размышлений он медленно отступает назад, поднимая руки: — Никто, по этой улице не проходит патруль. Отпусти его, а затем бери, что хочешь, и проваливай отсюда.       Голос холодный, жестокий, почти угрожающий. Джейсону вдруг думается, что не будь здесь с ними ребёнка, беседа бы закончилась совсем по-другому.       — Я хочу есть.       Бездонные чёрные глаза округляются в удивлении, когда Джейсон легко толкает испуганного до дрожи мальчишку в сторону мужчины. Тот сразу же запихивает его себе за спину.       — Кухня дальше по коридору. Я сейчас подойду, — он шепчет что-то сыну на арабском, гладит по голове и провожает к комнате, по пути подбирая оброненную книгу. Крепко запирает дверь и поворачивается к Джейсону лицом; доброжелательного выражения как не бывало. Мужчина уходит в комнату на несколько мгновений, а, вернувшись, кидает Джейсону в руки кучу тряпья: — Прикройся, у нас так не принято.       Старая домашняя футболка и штаны, сравнительно неплохо; за время службы на востоке Джейсону приходилось видеть мужчин и в балахонах, и в рясах. Мелочь, но все же радует не оказаться в их рядах.       Одевшись, Джейсон усаживается за стол, осматривая обстановку в доме: старая мебель, излюбленные арабами цветастые подушки везде, где только можно, пушистые ковры и одинокий кактус на подоконнике — ничего подозрительного, кроме практически идеальной чистоты. Недолго провозившись на кухне, хозяин дома с громким стуком ставит тарелку с рисом и, судя по запаху, бараниной прямо перед Джейсоном. В ответ на вопросительный взгляд кладёт рядом пару столовых приборов. У Джейсона от одного взгляда на них, даже не прикасаясь, начинает чесаться кожа.       — Издеваешься? — вопрос о том, откуда в сраной деревушке на десяток домов берётся серебро, остаётся невысказанным.       — Ты в моём доме и должен ответить на моё гостеприимство.       Ха, осмелел окончательно! Ну ничего, Джейсона такое поведение ни капли не пугает. Он зачерпывает рис голой рукой прямо из чашки и демонстративно подносит ко рту. Проглатывает пищу и облизывает пальцы, наблюдая за реакцией. Иракец хмурит густые брови, а Джейсон и не удивляется, наверняка весь перемазанный, как свинья, но это даже неплохо: почти все иракцы религиозны и, вроде как, на свиней не охотятся. Живот громко урчит, довольный быть наполненным впервые за последние несколько дней.       — Еще.       Чтобы насытиться, он съедает три чашки.       На улице заметно темнеет, и лучи закатного солнца проникают через занавешенные окна, когда Джейсон решает, что пора. Он спешно поднимается из-за стола, человек напротив повторяет его движение и провожает до самой двери.       — Держи рот на замке, иначе я вернусь и твоему сыну не поздоровится, — Джейсон сплевывает в песок у чужой двери и утирает рот ладонью. Довольный собой, что сегодня сознательно сохранил кому-то жизнь, давно такого не случалось.       Мужчина бьет его по лицу так резко, что Джейсон даже не успевает это предвидеть и рекордно охуевает второй раз за день. От неожиданности он отшатывается назад, переступая порог. Челюсть саднит, рот быстро наполняется кровью, и Джейсон даже нащупывает языком зуб, что теперь опасно шатается: удар поставлен, мужик, блять, точно не обычный пастух.       — Посмеешь еще раз заявиться сюда и угрожать моей семье, я от тебя мокрого места не оставлю, [тварь], — иракец захлопывает дверь прямо перед его носом.

***

      Джейсон добирается до отдаленной пещеры, служащей им запасным убежищем на крайний случай, уже за полночь. Слышит приглушенные воем ветра голоса, и улыбка сама собой появляется на губах.       — Думаю, чем так несёт, а это ты! — Ник врезается в его грудь у самого входа и занимает собой всё пространство вокруг. Их местный «мистер позитив» улыбается искренне, сверкая белыми клыками, и, обхватывая руками поперёк спины, чуть приподнимает над землёй в крепком объятии. — Черт, Джейсон! Брат, я боялся, что уже не вернёшься. Куда ты подевался вообще?       Ник скептически оглядывает его внешний вид, тянет носом воздух и морщится. Тоже к людям непривыкший.       — Нет уж, так просто от меня не избавитесь, понадобится что-то посерьезнее, — Джейсон смеётся, в ответ смыкая пальцы на чужой спине. Знакомое тепло и запах успокаивают после пережитых приключений. Хорошо быть дома. — Меня ранили, пришлось окопаться ненадолго, в какую-то деревеньку забрёл. А ты как? Как остальные?       Ник смурнеет и жестом приглашает в пещеру. Внутри прохладно: одного костра для обогрева большого незамкнутого помещения явно недостаточно, но все члены стаи, несмотря на погоду, в своей человеческой форме. Это настораживает.       — Джейсон! — Рэйчел вскакивает с каменного пола, улыбается искренне, но радость от встречи не задерживается в её взгляде надолго. Она упирает руки в боки и принимается, как полагается альфе, отчитывать его, словно несмышленого щенка. Да ещё и перед всеми, чтобы наверняка: — Я сказала тебе уходить, а ты мало того что ослушался, так ещё и пропал с радаров почти на сутки. Если подобное повторится ещё раз, я так тебе задницу надеру, что сидеть не сможешь неделю. Уяснил?       — Да, мэм! Вас понял, мэм! — Джейсон вытягивается по струнке, отдаёт честь, как на службе научили, но нутром чует, что Рэйчел вовсе не злится. Обеспокоена только.       Помимо неё в дальней части пещеры обнаруживается Мервин и, что удивляет Джейсона больше всего, Джоуи. Самый молодой волк в их стае — совсем мальчишка ещё, чью кровь он видел прошлой ночью на песке — живой и относительно здоровый. Джейсон, наконец, чувствует, как внутри разжимается пружина, скрутившая его внутренности после происшествия.       — Мервин штопал, да? — смеётся Джейсон, подходя к Джоуи ближе и подмечая взглядом неровные стежки под сукровицей, корочкой подсыхающей на боку. Колчек оборачивается к здоровяку, копающемуся в рюкзаке в паре метров от них: — Эй, Мервин, ты бы хоть немного постарался; кто теперь его такого страшного в мужья возьмёт?       — Мамка твоя, — хрипит Джоуи и облизывает губы, неловко переворачиваясь на другой бок. Видно, что ему тяжелее всех пришлось.       — Сдалась тебе его мамка, когда рядом такой папка! — громила плюхается по соседству, пихая Джоуи в плечо, отчего тот кривится. Мервин с его нерастраченным отцовским инстинктом как-то сразу пацана под незримую опеку взял: таскался с ним, новообращенным, защищал, учил охотиться, так и сдружились до нелепых шуток.       Джейсон закатывает глаза на его комментарий и смотрит на Джоуи: — Спасибо, что всех предупредил, приятель. Если бы не ты, мы бы уже все грязными тушами по кустам валялись.       Джоуи нерешительно улыбается в ответ и слегка кивает, прикрывая глаза. Джейсон оставляет их с Мервином отдыхать, уже уходя слыша краем уха, как тот усмехается: «Если бы, говорит, а от самого несёт за километр, будто реально что-то сдохло».       Джейсон оттягивает футболку на груди, прижимаясь носом к мягкой теплой ткани, и искренне не вдупляет, о чем Ник и Мервин говорят. Запах как запах, глубокий, но не едкий: ладан, острые пряности, слабый оттенок сигаретного дыма и кожа. Немного погодя, когда Джейсон присоединяется к Рэйчел и Нику у костра, альфа предлагает ему надеть форму, но он отказывается, мол, в гражданском будет проще слиться с толпой. С какой, нахрен, толпой вопрос так и не встаёт.       — От полковника новости есть? От Клариссы? — спрашивает, почти физически ощущая напряжение в воздухе.       — Они в порядке. Я сообщила о случившемся сразу, как ребята оказались в безопасности.       — И? — Джейсон нетерпеливо ерзает на месте. Чувствует, что женщина что-то не договаривает.       — На лагерь людей не нападали, Джейсон, они даже не заметили ничего, — Рэйчел вздыхает, опуская подбородок на ладони. Вид у неё измотанный. — Удар был точечный, именно по нам. Они, похоже, точно знали, кто мы и где искать. Приказ сверху: залечь на дно на некоторое время, обращаться нельзя, высовываться тоже. До тех пор, пока «крысу» не найдут.       — Но скоро полнолуние, — подмечает Ник. Его взгляд тускнеет, скользя по лицу посапывающего в углу Джоуи. — Это неизбежно. Может и нет никакой «крысы», Рэйч? Может, мы сами где-то проебались, были неосторожны?       Женщина решительно качает головой: — Нет, я уверена, что нет.       Джейсон с ней соглашается. Благодаря правилам, что Рэйчел вбивала им в головы снова и снова — не обращаться на людях, не подпускать близко, всегда быть начеку — они все ещё живы. На данный момент.       — Меня видели двое иракцев из деревни неподалёку. Гражданские: мужчина с ребёнком, вряд ли опасны. Спасли меня, когда я был без сознания, — он признается, потому что безопасность семьи превыше всего.       Ник пялится на него во все глаза, и так и застывает, открыв рот в немом вопросе. Рэйчел поднимается с места, принимается мерить шагами свободное пространство пещеры, скрестив руки на груди, и Джейсон нутром чует неодобрение с её стороны. Заслужил, не спорит даже; не хватило силы воли избавиться от свидетелей — расплачивайся с последствиями.       — Джоуи ранен, так что на время полнолуния он отправится с Мервином на базу, под защиту людей. Я и Ник пойдём в горы. А ты, — она останавливается перед Джейсоном, грозно нависнув над ним, — разберись с проблемой. Никаких исключений.

***

      У Джейсона разобраться не выходит. Он приходит к дому иракца несколько раз в день и наблюдает издалека — как тот приносит домой сумки с ближайшего рынка, как ухаживает за хилым лиственным деревцем на заднем дворе, треплет сына по макушке, когда тот уходит гулять — и неожиданно для самого себя сомневается. Разве заслужили они наказание за спасение больной псины? За простую проявленную человечность, что редкость даже в мирное время.       — Что с тобой происходит? — спрашивает его Ник тем же вечером, присаживаясь рядом у костра. Зная участливость Кея, он долго терпел, прежде чем решил поинтересоваться.       Джейсон ведет головой и неопределенно пожимает плечами, ничего, мол, все как обычно. Если совсем честно, он сам ещё толком не разобрался, что его останавливает от обсуждения этой темы. Даже с самым близким другом, каким Ник стал для него за несколько лет знакомства.       — Нельзя связываться с людьми, ты же знаешь. Для нашей безопасности, и для их тоже, — на последних словах его голос становится тише, а взгляд невольно скользит к одинокой фигуре Рэйчел, застывшей у входа и смотрящей за горизонт. Она тихо мычит что-то себе под нос, а её рука беспокойно скребет ткань на груди. Все знают, что под формой на тонком шнурке спрятано тонкое золотое кольцо — кольцо, подаренное человеком.       — Я знаю, Никки, — кивает Джейсон, опуская голову. — Но, блять, если бы не человек, меня бы сейчас здесь не было. Можешь считать меня дураком, но я верю, что в этот раз не ошибся.       Ник лишь качает головой, без злости, без осуждения, и, хлопнув Джейсона по плечу, присоединяется к Рэйчел в проходе. Две фигуры, непозволительно близкие в теплом закатном свете. Похоже, все они здесь безнадежны.

***

      Мужчина перебивает Джейсону пальцы, когда он пытается удержать дверь, которую тот закрывает, едва завидев в проеме знакомое лицо. Пробраться внутрь дома даётся ещё тяжелее: даже удивительно, как на вид хлипкая дверь выдерживает тяжесть тел двух взрослых мужиков, изо всех сил подпирающих её с обеих сторон.       Через несколько минут почти что равного боя Джейсон победно улыбается, запирая дверь изнутри и сгибаясь пополам, чтобы перевести сбившееся дыхание.       — Я предупреждал тебя, чтобы не смел возвращаться, — шипит мужчина грозно. Он молниеносно бросается в сторону, хватает в руки железный лом, приставленный у стены, и преграждает Джейсону проход, становясь в боевую стойку. — Только на практике понимаешь?       — Не горячись, ладно? Меня зовут Джейсон Колчек, — начинает, медленно выставляя перед собой руки раскрытыми ладонями вперёд, смотри, мол, безоружный. Хотя, про оборотня такое, пожалуй, можно сказать только с большой натяжкой. — Если бы я хотел, вас двоих здесь уже не было. Мне показалось, что ты умный человек и наверняка сам уже понял это.       Иракец хмурится, ещё несколько бесконечно долгих для Джейсона минут сверлит его подозрительным взглядом, от которого американцу охрененно неуютно, прежде чем, наконец, опустить лом и, выговорив с восточным акцентом: «Салим Осман», отойти в сторону, пропуская гостя внутрь. Джейсон заметно расслабляется.       — Зачем ты пришёл? — устало спрашивает Салим, когда Джейсон уже привычно обнаруживается у обеденного стола. Пустил лису в курятник, называется.       — Мне нужно где-то переждать бурю.       — Какую ещё бурю?       — [Сегодня полнолуние, пап], — из соседнего коридора появляется мальчишка, предупреждает отца о чем-то на арабском, краем глаза косясь на Джейсона и не отходя от Салима ни на шаг. В прошлый раз испугался, судя по всему, сильно. Сейчас Джейсон этим фактом совсем не гордится.       — Он говорит по-английски? — спрашивает Джейсон.       — Говорю, — отзывается пацан, дерзко вздернув подбородок. Колчек изо всех сил старается не рассмеяться.       — Любишь мифологию, да? Сказки всякие? Подойди-ка, у меня есть кое-что. Думаю, тебе понравится, — он криво улыбается и, пальцем поманив мальчишку поближе к себе, лезет в карман. Чтобы через секунду под суровым взглядом Салима положить в протянутую ладонь неровный волчий клык на короткой верёвке.       Глаза мальчишки натурально загораются, он неверяще смотрит то на клык, то на Джейсона с Салимом, и с неподдельным интересом спрашивает: — Настоящий? Это твой?       — Мой. Отец подтвердит, — уверяет его Джейсон, замечая, как Салим рядом гордо ухмыляется. Не каждому удаётся помериться силами с оборотнем и выйти из этой схватки (живым) победителем. Джейсон не был готов к тому удару, но и Салим наверняка действовал под влиянием момента, так что всё честно.       — Меня, кстати, Зейн зовут.       После этого Зейна как прорывает. Он спрашивает всё подряд: как проходит обращение, когда, могут ли оборотни отращивать потерянные части тела, существуют ли вампиры и в каких они друг с другом отношениях… Джейсон чувствует себя, как на военном допросе, но терпеливо рассказывает то, что можно услышать человеку, и через пару часов совершенно выбивается из сил. Зейн, к счастью, тоже.       Время неумолимо клонится к закату, и Салим начинает красноречиво поглядывать на дверь: — Ты собираешься остаться здесь?       — Если ты позволишь, — тихо отвечает Джейсон. Он самому себе кажется жалким, но как же хочется остаться. Мервин с Джоуи в штаб укатили, Рэйчел с Ником наверняка уже закатом в горах любуются, а Джейсон что же? Вроде как тоже шанс на хорошую концовку должен иметь, правда?       — Это опасно для нас? — после долгой и мучительной для Джейсона паузы спрашивает Салим, глубоко вздыхая и скрещивая руки на груди. Под его испытующим взглядом хочется сжаться в комок.       — Я себя контролирую.       — Что ж, надеюсь на это… Оставайся. Но при одном условии.       — Каком? — спрашивает Джейсон, откидываясь спиной на спинку стула. Переговоры, условия — это хорошо, верный знак, почти что зелёный свет.       — Убирать за собой сам будешь, — и не поспоришь даже.       Салим прикрывает глаза, трёт ладонями лицо, как от усталости, и отводит сына в сторону: — [Переночуешь сегодня у Тарика].       — [Но, пап, я тоже хочу посмотреть!].       — [Не спорь, Зейн. Ты же понимаешь, я просто хочу, чтобы ты был в безопасности], — строго и уверенно. Родительским тоном, не терпящим препирательств. — [И, если узнаю, что ты сбегал ночью, получишь, ясно?].       — [Ясно], — Зейн заметно грустнеет и, бросив мимолетный тоскливый взгляд на Джейсона, уходит в сторону своей комнаты, собрать сумку с необходимым минимумом вещей для ночёвки.       Салим же, оставив Джейсона в гостиной, отправляется в прихожую. Звонит соседке, объясняется, мол, так и так, внезапно приболел и не хочет заразить Зейна, просит приютить сына на одну ночь. Добрая женщина радостно соглашается: у неё и Тарика на вечер будет компания.       Джейсон наблюдает из-за приоткрытой занавески, как Салим проводит Зейна к соседнему дому и подключает все свои актёрские способности, чтобы убедить хозяйку в правдивости слов. Не проходит и пары минут, как он возвращается и запирает дверь на замок.       Солнце клонится к горизонту, и у Джейсона начинает чесаться кожа. Полнолуние вообще довольно неприятная штука, накрывает знатно, чуть ли наизнанку не выворачивает внутренним жжением, но оборотни и с этим научились справляться: кто-то отправляется на охоту, чтобы унять боль в мышцах, кто-то нажирается до такой степени, что на утро не может вспомнить даже собственное имя, а кто-то спаривается. За всю жизнь Джейсон так и не решил, какой способ ему нравится больше. Но в этот раз выбирать не приходится — сидеть тихо-мирно, пока альфа не вызовет. Проще простого.       Салим остаётся с ним в гостиной до позднего вечера, а потом, пригрозив: «Сломаешь что-то или попытаешься выйти наружу — больше ногой сюда не ступишь», и взяв с собой уже знакомый Джейсону лом, отправляется в комнату.       Оно и к лучшему, не нужно Салиму этого видеть.       Время близится к полуночи, когда луна бросает в комнату первые тусклые лучи. Джейсон замирает, смотрит на неё затравленно через решётки на окнах и трёт горящие, словно в огне, предплечья.       Кожа на теле стремительно бледнеет, очерчивая насыщенные цветом вены, и становится хрупкой, как бумага. Она с тихим шорохом рассыпается под пальцами горячим белым пеплом. Голое мясо обрастает новой — тёмной и жёсткой, покрывается чёрной густой шерстью. Джейсона сгибает пополам, когда кости меняют свое строение: нос ломается с мерзким хрустом, лицо трансформируется в собачью морду с зубастой пастью, голени удлиняются, а позвоночник выгибается дугой. За столько лет мог уже привыкнуть, но, черт возьми, больно каждый раз!       Проходит всего несколько секунд, что для Джейсона кажутся вечностью, пока он приходит в себя, тихо поскуливая на пестром ковре в чужой гостиной. Перетерпев первую волну, Джейсон растягивается на полу, подгребая под голову разорванные теперь тряпки Салима. Зарывается в них мокрым носом и фыркает: вовсе они не воняют.       Чуть оклемавшись, Джейсон кидает мутный взгляд в проем. Салим, конечно, уже там: стоит, с ломом наперевес и красивый такой, будто не ложился вовсе. Может храбриться сколько угодно, но Джейсон-то знает, что он человек добрый. Чутьем своим собачьим чует, что не обидит.       Салим опасливо подходит ближе, под внимательным взглядом Джейсона присаживается рядом на колени: — Больно? — спрашивает участливо, как будто не боится его. Но Колчек чувствует отголоски чужого страха и это, неожиданно, задевает.       Колчек тихо жалостливо рычит, вибрируя глоткой, чуть поворачивает голову и смотрит на Салима снизу вверх.       Мужчина протягивает руку, замирает ей над макушкой Джейсона и тот, подождав ещё мгновение, сам подаётся мордой под прикосновение. Салим гладит его почти невесомо, едва-едва зарываясь пальцами в густую шерсть. Смотрит внимательно за чужой реакцией, останавливается взглядом на полоске белой шерсти. Джейсон вздыхает, закатывая глаза. Ну конечно. Как тут не заметить.       Из-за старого шрама шерсть на лбу выцвела, да и осталась такой: с юношества ещё, когда Джейсон обратился в первый раз и нехило так головой приложился о ржавую конструкцию на детской площадке. Вот и появилась над бровями своеобразная полоска; ребята угорали тогда, мол, гляньте, урод глаза под козырьком прячет. В человеческом облике сейчас уже не так заметно, а вот в волчьем…       Салим не отворачивается, гладит прямо вдоль, массирует кожу пальцами, пока Джейсон урчит, довольный. По ласке соскучился, скрывать нечего. Такой способ отвлечения от внутреннего жжения тоже весьма неплох.       Но ласка кончается так же быстро, как и началась. Салим поднимается на ноги, а Джейсон смотрит на него с вопросом в глазах, и всё, мол?       — Я просто хотел проверить, как ты. Всё вроде бы в порядке, так что я пойду спать. Мне нужно соблюдать режим, знаешь ли, возраст уже не тот, — мужчина улыбается, а вокруг его глаз собираются очаровательные морщинки. Джейсону плевать на его возраст, он просто не хочет его отпускать. И потому без зазрения совести хватает зубами прямо за штанину, тянет на себя и ему даже удаётся сдвинуть мужчину на пару сантиметров.       Салим тяжело вздыхает, закатывая глаза: — Отпусти, Джейсон, — это первый раз, когда он называет его по имени, и Джейсон не может удержаться, яростно виляет хвостом и скалится в подобии улыбки, пока слюна из раскрытой пасти заливает ковёр.       Их шутливая перепалка продолжается несколько минут: Салим, тяжело пыхтя, пытается выдрать свою ногу из капкана чужих зубов, а Джейсон старается держать достаточно аккуратно, чтобы несчастная ткань не разошлась по швам у него во рту. Нитки ещё глотать, ну кому это надо, в конце концов.       — Хочешь со мной пойти? — наконец сдаётся иракец, вздыхая и оставляя бесполезные попытки вырвать ногу.       Джейсон кивает, слишком активно трясёт головой и скоро поднимается на задние лапы. Глаза Салима округляются, когда Джейсон нависает над ним огромной мохнатой и, что самое неприятное, слюнявой тушей. Но Осман — бесстрашный и любопытный — рассматривает его без стеснения, глаза так и бегают от морды до самых лап, и обратно: — А я думал ты коротышка, — шутливо комментирует он, пожав плечом, и направляется в комнату. Джейсон, сбивая косяки, — за ним.       Эту ночь и две последующие Колчек проводит у чужой кровати, сидя на полу и положив голову на самый край, подставляя макушку под лёгкие поглаживания и слушая постепенно успокаивающееся дыхание Салима (и не боится ведь спать в его присутствии), а днями — нажираясь, как не в себя, и терпеливо отвечая на вопросы Зейна о своём самочувствии.       За несколько дней Джейсон больше узнает про семью Османов. Например о том, что Салим отошел от религии, был женат и что страсть Зейна к мифологии и мистическим сказкам привила мальчишке именно его мать, уехавшая в Британию для археологических исследований, да так и оставшаяся там. Честно, Джейсон её даже понимает: душный Ирак наводит тоску, заставляет чувствовать себя старше, чем ты есть, угнетает бесконечными просторами и барханами пустыни. Джейсону по душе родные леса Америки, но как же они далеко…       В один из тусклых тихих дней Джейсон, наконец, слышит зов — далёкий и долгий вой Рэйчел. Пора возвращаться. Джейсон с грустью замечает, что не слишком-то и хочется. Он уже так привык к повседневным мелочам этой маленькой семьи, что временами даже позволял себе на секунду представить себя её частью. Глупости.       Салим и Зейн тоже слышат.       — Тебе пора идти? — спрашивает мальчишка, доверчиво заглядывая ему в глаза своими, ясно-карими и бездонными. Глазами матери, как Джейсон подметил сразу, как только Салим показал ему старую семейную фотографию.       — Да, — слова даются ему тяжело, а улыбка — ещё тяжелее. — Отдохнете от меня наконец.       Зейн хмурит брови и поджимает губы, но больше ничего не говорит, уставившись в свою тарелку. Джейсон треплет мальчишку по макушке, когда поднимается из-за стола. Салим провожает его до двери, как в первый раз, улыбается как-то странно вымученно: — Удачи, Джейсон, — и протягивает руку. Джейсон смотрит на неё несколько секунд, а потом всё же пожимает. И, на негнущихся ногах, уходит.

***

      — Ты решил проблему? — Рэйчел встречает жёстко, сложив руки на груди. Она всегда нервная после полнолуния, поэтому Джейсон до последнего надеялся избежать встречи с ней так скоро.       — Нет, — отвечает честно, потому что врать нет смысла, она почувствует. Он без страха смотрит в её глаза, понимая, что не изменит своего решения несмотря ни на что. Достаточно людей пострадало от его рук — грешных и безвинных, — но разрушать чужую жизнь лишь из-за собственного проеба Джейсон не позволит. Не после того, как узнал, какой теплой, уютной и яркой она может быть.       Рэйчел молчит и смотрит на него испытующе ещё несколько долгих мгновений, а затем выдыхает, размыкая руки. С упрямым бараном спорить бесполезно, а с Джейсоном Колчеком — и того хуже.       — Целус что-то обнаружил, — наконец говорит она и это последнее из того, что Джейсон готовился услышать. — Эрик подозревает, что это хранилище химического оружия Саддама. Операция назначена на завтрашнее утро. Если справимся, нам позволят вернуться в Америку.       — Я прослежу, чтобы ребята были готовы, — Колчек чувствует, как у него опускаются руки. Несколько дней покоя сделали его слабым, напомнили, что помимо войны существует и мир, тёплый и светлый. А теперь война снова забирает его прямо из ладоней своими когтистыми кровавыми лапами, чтобы вцепиться покрепче и утащить в ад.       Но Джейсон даже не подозревает, что настоящий ад начнётся утром. С пустой хижины пастухов, взорванного вертолёта и непонятно откуда взявшихся гребаных иракцев. С одной маленькой ошибки того единственного человека, которому они доверили свою тайну — лицо Рэйчел нужно было видеть.       Колчек, даже сам являясь мифическим существом, во всякую нечисть не верил до последнего, но, когда они, уставшие и взъерошенные, волоча за собой тела раненых, практически после суток под землёй выбрались на свет божий, он благодарил всех земных и неземных богов. Громко, матом, но благодарил. До тех пор, пока не начались допросы, допросы, допросы — выматывающие и, как казалось тогда, бесконечные. После всей этой чехарды бумаги о неразглашении и, по совместительству, увольнении Джейсон подписал без лишних сомнений.

***

      Солнце над пустыней печёт как никогда усердно, а горячий ветер приносит с собой далёкий запах городских улиц. Джейсон шагает знакомой дорогой, перекинув через плечо три заячьих тушки, сворачивает в знакомый двор и стучит в дверь, лелея в груди хрупкую надежду.       — Можно к тебе? — с чуть виноватой улыбкой.       — Условие помнишь? — Салим ухмыляется, слегка растерянный, но в дом пускает.