домашняя работа

У Хлои к звездочке-выскочке Маринетт — ни капли ревности или зависти, и потому она вешает на свои чувства ярлык «раздражение», не позволяя себе думать об однокласснице слишком уж долго; Буржуа ведь не завидуют, Буржуа подчиняют себе город лицемерными улыбками, выгодными знакомствами и благотворительными банкетами (а Дюпэн-Чэн и здесь лезет за скобки). Хлоя привыкла ломаться только с тыльных сторон: элегантные перчатки привычно скрывают розоватые полумесяцы ногтей на ладонях, а бежевая помада — кровавую ранку на нервно прикушенной губе; ей ли не заучить, прочно вдолбив в дёсны, что все девочки из хороших семей ведут себя именно так. Буржуа и сама не понимает, насколько сейчас походит на умницу Дюпэн-Чэн, втиснув жизнь в рамки расписаний и нелепых правил. Маринетт хотела бы вымолить себе право переиграть — кажется, все героини рано или поздно думают о чем-то таком, пока Париж мелькает далеко внизу под ногами цепью огней, а собственная жизнь стоит на месте; конечно, это просто помутнение, которое быстро проходит, ведь алый костюм давит на плечи чувством долга и ответственностью (ей бы соответствовать). Иногда по сути своей хочется быть ледибаг, сросшись с собственной маской, а не неуклюжей стеснительной старшеклассницей, безответно влюбленной в первого красавчика школы (где-то на двадцать седьмой минуте экранного времени зритель зевает, заскучав, и наконец выключает надоевший фильм, «Оскара» за сценарий которому не видать; Хлоя не досмотрела бы такую жвачку и до вступительных титров). Дело, знаете, вовсе не в Адриане, пусть обе очень пытаются себя в этом убедить. Маринетт, в отличие от Хлои, не стыдно быть хорошей; у Буржуа душа черная, волосы светлые, личико красивое и злое — знаем и тех, у кого наоборот. Хлоя удивительно человечна, когда сердится или ревнует («раздражается», да, конечно, ревновать ведь некого и не к кому, если ты Буржуа). Циничной стерве без сердца жить проще, чем влюбленной школьнице, и потому она идет трещинами со спины, дальше от чужих любопытных глаз, пока что-то, спрятанное за ребрами, не вылезло погреться в улыбке Маринетт, дарованной не ей. С каждым вздохом черные бабочки глубже забиваются Буржуа в горло, щекоча девчонке нёбо и пачкая губы пыльцой, а сразу после будут не акумы — золотые пчелы («я могу тебе доверять?» — спрашивает ледибаг, и они обе знают, что сюжет фильма вот-вот докатится до кульминации; алый костюм в черное пятно остается спрятанным в витрине). Хлоя отвечает: «да, можешь».