домашняя работа

Зачем Хлое французский язык, если говорить она может исключительно о любви к самой себе? Маринетт старается меньше думать над этой загадкой, пытаясь выгнать нахальную стерву Буржуа из сердца, из головы, из одного предложения, в котором имя Хлои и «любовь» досадной ошибкой ставятся в один ряд, потому что нет здесь никакого равенства — даже запятой нет. Оболочка алого геройского костюма выцветает, оставляя голую суть; ледибаг делает глубокий сердитый вздох и прыгает на соседнюю крышу, прячась в тени трубы. У Буржуа по французскому одни пятерки, а по праздному любопытству — пять в третьей степени. Маску сорвать с лица ледибаг несложно — сложно осознать, сопоставить неловкое человеческое недоразумение с хвостиками и супергероиню, спасающую Париж трижды в неделю; Хлоя удивленно моргает, разинув рот, и не верит самой себе. Алый костюм в черное пятно, секунду мелькнув перед глазами, скрывается за окном, будто и не было Дюпэн-Чэн здесь вовсе; только и остается, что распустить в классе следующим утром про нее глупую обидную сплетню, просто чтобы вновь обратить на себя внимание. Черные бабочки поднимаются от самого сердца, получив свободу, и глубже забиваются Буржуа в горло. У французского поцелуя Маринетт вкус эклеров с клубничным кремом — и немного отчаянья; и немного усталости; и немного клишированного супергеройского «кто-же если-не-я?», — но Хлое все равно ведь никто не поверит. Мюссе, писавший про единственный в мире правдивый язык, не лгал.