Дана и змея

Шерсть и шёлк, золото и песчаник, стекло и кожа. Всё это окружало Дану, пока она росла — и будет окружать впредь; часть из этого она везёт с собой. Дана едет во дворец, чтобы сыграть свою свадьбу. Говорят, принц — величайший из женихов: он красив равно ребёнку солнца и добр так же, он обладает великим умом и великим богатством. Любая захочет встать рядом с ним. Дана встала бы сама — одна, равная сама себе, но ей стоять не на чем. Дана плывёт, качаясь, по морю песка и пыли к парящему над ним белому городу. Если у неё получится, она выстоит здесь — пусть даже не одна. Любая захочет такую жизнь и такого мужа. Золотые змеи на дивно-синих воротах, кажется, светятся в темноте. С началом будущего дня Дана войдёт в город — сильная, гордая, с прекрасными волосами и грузом из богатств и историй за спиной. Войдёт в тонких охровых покрывалах — негоже гостье выделяться из массы пустыни перед лицами богинь дверей — внутри переоденется в золото и шелка и никогда больше не выйдет. Не придумано ещё способа захвата лучше, чем свадьба. До свадьбы ещё далеко. Свадьба — скрепление сердечного союза; что за союз у сердец, никогда не встречавших друг друга? Дана входит во дворец: принц — яркость золота и бронзы на бирюзовых драпировках, лицо искрится от улыбки, — и говорит о том, что намерена встать рядом с ним. Тот смеётся — мягко, радостно, — и назначает ей встречу у дворцовых фонтанов на растущей луне. Дана знает, что время здесь измеряют луной; Дана покупает книги и трактаты и садится за них. Сейчас новолуние, а на новолуние не начинают отношений; встреча через три дня. За это время Дана успевает обойти город, пропитаться цветом его стен, музыкой площадей, запахами торговых рядов; девушка из свиты говорит ей, что город пророс в неё, сделал её сердце мягче, глаза добрее, руки — нежнее. После этого Дана смотрит на себя в медное зеркало и не может узнать. Ей хочется вернуться к себе — она берет саблю и ко встрече с принцем схлёстывается едва не со всей своей свитой. Перед встречей сабли она не откладывает. Дана думает, он встретит её с распростёртыми руками — придётся держаться, чтобы не ударить. Дана думает, он будет одет в в расписанные шелка — придётся держать себя, как с фарфоровой куклой. Дана думает, безоружный, никогда не державший в руках сабли, он попробует поставить её за своей спиной. Дана думает, что глаза его и сердце много мягче, чем её — в этом городе он прожил всю жизнь против её трёх дней; как этот город должен был прорасти в него? Принц встречает её под сенью дерева — сильный, уверенный. Как нагретая на солнце бронза, гибкий, мягкий, даже издали тёплый. Не державший в руках сабли — таких легко узнать, всю жизнь проходив с ней, — но сам как сабля. Дана усмехается про себя и делает шаг вперёд. Ей не нужно себя держать. Шесть лун проходят как одна. Днём, в час, когда луны на небе не видно, она проводит с ним время — гибкий, как змея, блестящий и тёплый, как медь и бронза, он улыбается ей и прорастает в неё чем дальше, тем сильнее. Дана чувствует, как город принимает её, пусть ещё чужую — и это не пугает её так, как пугает однажды стать частью его окончательно. Проходит ещё четыре луны, прежде чем назначают свадьбу. Проходит бессчётное множество встреч, и прогулок в одиночестве по улицам, которые она хочет оставить чужими, и ночных схваток с собственной свитой, и взглядов, бросаемых в пески за стенами, что видны только с вершины дворца. Принц кажется ей таким же, как в первую встречу, красивым и тёплым, принимающим и мягким. Он просит показать ему, как она владеет оружием, он просит её рассказывать истории о том, как она жила, когда не только лишь на словах была дочерью кочевников. Он смотрит на неё, как на сокровище, и в его глазах виден отблеск тех сокровищ, что он хранит у себя в сердце, никому не открывая. Дана чувствует, как они подбираются друг к другу ближе, и ждёт, когда места меж ними станет так мало, чтобы он открылся ей. Дане не нужно держать себя рядом с ним. Не держать себя можно только со своим сердцем — и со своим врагом. Мягкий и тёплый, как нагретая на солнце бронза, как сабля, как змея в песке, гибкая и смертоносная, принц смотрит на неё с искрами в глазах. Дана ничего не знает о нём. Дана готовится раскрыть руки в объятии и прячет нож в голенище сапога. Свадьбу играют в том же дворце, где они впервые встретились, но в зале, которой Дана никогда не видела раньше. Бронзовые и золотые змеи смотрят на неё с колонн, окрашенных в синий, столб света падает из окна в потолке прямо на принца, и принц тоже смотрит на неё, своим светом сияя от радости. Дана сжимает зубы и хочет сжать руки на оружии, но сабля её далеко, а на поясе дорогая безделушка, да и ту не вытащишь. Дана выпрямляется, чувствуя, как вся её свита за её спиной делает так же, и идёт к нему. Он смотрит на неё, и у него в глазах искры, тёплые, как солнце. Их руки соединяют. За рёбрами у Даны выстывает — клетка захлопывается. Из свадебной залы их ведут незнакомыми коридорами в покои, которых Дана никогда не видела раньше, и на всём пути змеи, змеи, змеи, статуэтки и изображения змей, длинные шнуры по стенам и каллиграфические надписи на коврах, окружают её. Ты наша теперь, слышит Дана, наша, наша, ты будешь нашей всегда, ты сама станешь змеёй. Принц держит её за руку, и рука у него тёплая, и Дана находит под одеждой нож, чтобы не сойти с ума, и хватается за них обоих. Двери покоев закрываются. Принц держит её за руку и смотрит в глаза, и открывает рот, только чтобы закрыть его, ничего не сказав. Дана чувствует, что стынь внутри всё ширится и дрожит оттого, что не ей одной неспокойно, и хочет уже отпустить и нож, и его руку, чтобы схватить его за плечи и сжать, пусть только успокоится. В тот же момент он отпускает её руку сам, решившись на что-то, и отходит. Дана смотрит, как он встаёт посреди покоев, и сжимает нож, потому что больше ей нечего. Она сжимает губы, а он улыбается ей ободряюще — и скидывает верхнюю одежду. Плотная ткань закрывает его ноги, и медленно из-под тяжёлых складок показывается змеиный хвост. Сердце у Даны леденеет от ужаса. Дыхание замирает и голова становится пустой. Холодной рукой она сжимает нож. Она не видит ничего, кроме этого хвоста. Она не может оторвать от него взгляд, и змеи, змеи, которых она видела до того, пляшут у неё перед глазами. Она одна здесь. У неё за спиной никого нет. Она вздрагивает, она делает шаг назад, поднимая голову — и видит изменившееся чудовищное лицо, перекошенное чужим ему, человеческим ещё чувством. Он двигается к ней. Всё у неё внутри замирает. Она бросается на него, не помня себя от ужаса, и он падает ей в ноги с пробитой грудью. До утра он лежит на полу, и до утра Дана сидит в одной с ним комнате, сжавшись в комок и обхватив себя за плечи. Дана сжимает зубы, пока не перестаёт их чувствовать. Голова у Даны гудит. Солнечный свет из окна ударяет её в висок, и она вздрагивает, вспоминая о мире вокруг. Медленно, будто вспоминая о том, что он ещё здесь, будто вспоминая о том, как ходить, она подходит к телу. Выражение на лице получудовища-полусолнца оказывается беспокойством. Что-то больное ворочается за рёбрами у Даны, и она отворачивается, жмурясь и сжимая губы. После того, как она вынимает нож из его груди, он превращается в змею, разрубленную надвое. Она смотрит на него ещё немного. Звук открывшейся двери заставляет её вздрогнуть. Служанка, стоящая по ту сторону, смотрит на неё — и кричит. Свита встаёт вокруг Даны кольцом, отгораживая её от беготни и шума поставленного на уши дворца, и ей кажется, что она абсолютно пуста, и одновременно — что она полна, как пустыня песком. Она чувствует себя так, будто весь песок, что есть в пустыне, упал на неё, и её засыпало с головой и много, много дальше. Она всё ещё сжимает нож в руках. Она не знает, скорбь ли то, что она чувствует. Она не знает, вина ли это. Свита её приготавливается к бою, и это заставляет Дану прийти в чувство лучше, чем что бы то ни было. Она — дочь кочевников. Она родилась с саблей в руках. Плечом она раздвигает защищающий её строй и с саблей на поясе и окровавленным ножом в руке встречает того, кто смеет напасть на её людей. Она не знает его. Это мужчина с бородой, высокий и надменный. Он говорит: ты убила убившего его божественного зверя. Он говорит: его род осквернён гневом божества, и они не могут больше править. Он говорит: ты была с ним, когда он умер. Сказал ли он, кто возьмёт власть? Он не говорит: я ли это. Но улицы, которые она так и не смогла оставить чужими, которые проросли в неё, как пророс и принц, говорят это ей за него. Горло у неё перехватывает, и она приставляет саблю к его шее, лицо её перекошено яростью. Я была с ним, когда он умер, повторяет она за ним. Я возьму то, что он оставил после себя. И оно переходит ей. И с вершины дворца она смотрит на пески за стенами, не видя их, пока змею, разрубленную надвое, хоронят в дворцовом саду. И она, принцесса белого города, кочевница с саблей в руках, презренная и легендарная, никогда больше туда не заходит.