I will be forgiven by you

26 глава   Если у кого-то из наших персонажей жизнь вполне удалась, кто-то женится через две недели, кто-то живёт с новой новостью о беременности неизвестно от кого: от любовника или от бывшего мужа, а кому-то эту счастливую или наоборот бесчастливую жизнь надо построить.   Лестничная клетка, её стены разносили глухой звук тяжелых, мужских шагов. Остановившись на нужном этаже, молодой человек, которого мы все прекрасно знаем вдохнул спертого, парадного воздуха и попытался себя успокоить от самых плохих мыслей. Александр нацелился спустя неделю истерик и вечных недомолвок по-серьёзному поговорить с лучшим другом. Он сейчас стоял напротив двери его квартиры. Собравшись с силами, поправив очки, парень с усилием нажал на кнопку дверного звонка...   Женя сидел за столом в кухне и со слабой улыбкой рассматривал гербарий его дочери, поджидая её со школы. Сухие, выцветшие листья воодушевляли парня на теплые воспоминания о семейных прогулках и юношестве, когда он сам горел желанием иметь огромную коллекцию гербариев. Любил он это занятие.   Неожиданно по его пустой квартире раздался писк звоночка, Евгений с удивлением глянул на часы и улучив, что дочь должна быть на занятиях с опаской двинулся к двери. Да и ключи у Алёны имеются, зачем звонить ей в звонок, до которого она фактически дотянуться не сможет?   Шатен отворил дверь и, увидев за ней лучшего друга, успокоился.    — Шурка, привет, заходи. — радушно пролепетал Женя, раскрывая дверь шире и запуская Штольца в квартиру.   Саша, скромно улыбнувшись, зашёл за порог и стянул с себя осеннюю ветровку.    — Я поговорить хотел. — слабо сказал очкарик, прокашлявшись.   Мороз охватил его горло, в носу стоял приторный запах осеннего дождя, глаза заболели.    — Пойдём. — с улыбкой сказал Евгений, подзывая рукой друга в сторону гостиной.   Александр решил не перечить и уверенным шагом двинулся по коридору, преждевременно сняв с ног ботинки. Он опасливо оглядывался, боясь нахождения дома других людей. Эти откровения, которые он сейчас преподнесёт лучшему другу никто не должен слышать. Есть такая штука в жизни нашего героя, которую очень сложно оценить трезво – он боится и стыдится своей любви. Какая неимоверная глупость! Любовь – та самая вещь, которая не подлежит сомнению и угнетению! Это единственное, что даёт человеку счастье по-настоящему, морально. Любящий человек стремиться к лучшему себе ради любимого, любовь это невероятная поддержка, сопутствие двух любящих друг друга людей на пути жизни, любовь ведет человечество к точке идеала, эволюция идёт к признанию любви, между любыми полами, любыми нациями и внешностями, это прекрасно. Любить полезно, черт возьми, а того, что сулит человечеству светлое будущее нельзя стесняться.    — О чём ты хотел поговорить? — спросил Шкловский, закрывая гербарий и запихивая его на полку между другими книжками.   Саша немного помялся, боясь сказать лишнего, активно подбирал слова, чтобы выразить свои плывущие, мутные мысли. Поговорить и наконец-таки признаться другу о том, что творится у него в его слабой и разрушенной переживаниями душе, как сильно бьётся сердце при любом упоминании было необходимо, это, даже при отказе скрасило бы его войну с демонами любви.    — Понимаешь... — Александр принял решение говорить издалека, — Я уволился с кафедры.   Говорил Штольц – будто бежал марафон от Канады до архипелага Огненная земля, с отдышкой, оперся руками на стол, с другой стороны которого Женя стоял и боролся с книжной полкой.   Как только новость долетела до слуха Евгения и была обработана он оставил вытащенный почти на половину из ряда книг гербарий и с напуганными глазами глянул на друга. Он прекрасно знал как горел он всё детство стать известным учёным, доктором биологических наук, не мог его амбициозный товарищ бросить всё на полпути, когда до защиты кандидатской и звания кандидата наук совсем недалеко. Шкловский обернулся несколько раз к полке, а через пару секунд снова взглянул на Сашу.    — Зачем? — погрустневши, с глазами, наполненными непониманием поинтересовался Женя.   Очкарик поправил очки и потер чистую шею рукой. Евгений, заметив эту махинацию, спокойно вздохнул и, чувствуя накаляющееся эмоции и палящий огонь в душе, отвернулся, да бы спасти себя от вожделения к объятию любимого человека.    — Ты так долго к этому стремился, а теперь всё бросил, ради чего? — допытывался Шкловский, немного поворачивая голову к другу, видя его периферическим зрением.    — М, — Александр усмехнулся, присаживаясь на поверхность стола, — с тем, что я наговорил своему помощнику и тем двум дамам, которые за мной бегали...   Он растянул паузу, а Женя посмотрел на него, развернув голову и повернувшись немного телом к парню.    — ... С этим меня бы не оставили на кафедре.   Говорил Штольц с открытым сердцем, горело и жгло изнутри, было больно до самозабвения.   «... — Вань, — вдруг сквозь ветреные раздумья сказал Александр, — а как ты относишься к людям, которые... — он поднялся на кресле за ручки, — ... любят?   Парень с папками в руках глянул на начальника с умными глазами.    — В каком смысле? — поинтересовался с жаром секретарь.    — Ну, влюблены, — Саша уже переходил на зачарованный шёпот, утопая в загребущих волнах собственной симпатии, — вне зависимости от пола.   Иван несколько сменился в лице, немного понимая начальство, он даже положил синюю папку обратно на полку, погружаясь в раздумья.    — А вы про... этих?... <...>...— Вы –... — хотел было начать фразу Ваня, обозначая для себя его ориентацию, как Александр закивал уводя от него взгляд.    — Похоже, что да... ***    — Ладно, попробую доходчиво объяснить!   В душе шатена играли все эмоции, если бы вы узнали что он чувствовал в этот момент вы бы, ей-богу, расплакались.    — Чтобы не тешить ваш гормональный фон и не рушить моё психическое здоровье я увольняюсь. — сообщил Саша, — Запомните: я люблю одного человека, и это уж точно ни одна из вас, впрочем, это даже не женщина...»   Он не смог бы вытерпеть, это дошло бы до верха, до деканата, а с такими данными его бы разорвали на сто частей, как волки падаль.    — Что ты им наговорил? — неистово дрожащим от страха голосом прошептал Евгений.    — То, что должен был сказать тебе...   Шкловский вопросительно глянул на него снова, ожидая продолжения речи.    — У тебя прекрасная дочь. — с улыбкой начал Шура, — Если бы не она и наш с ней разговор в июле мы бы сейчас с тобой не разговаривали на таких тонах...   Руки дрожали, ноги подкашивались, дыхание ровно не шло, стучало только два сердца, между которыми три шага.   «— Скажите честно, — сквозь звонкий смех шепнула Шкловская, — вам мой папа нравится?   Глаза Саши блеснули как новогодняя елка и он обернулся на девочку, в его груди горело сердце вместе с непониманием. Не мог человек понять сполна ничего, особенно собственных чувств. Здесь это всё сказанное было для него чистым абсурдом, перемешанным с аллегориями женского, хоть такого юного сердца. Говорить об эмоциях Штольца ещё совсем рано.    — Лёнушка, о чём ты?... »   Слишком много воспоминаний, но без них никуда, жизнь – одно сплошное воспоминание вселенной о том, что это было, такое существует и может быть на свете, а всё, что на этом свете есть хорошее – любовь, дружба, семья, успех – нормально.    — Я много думал, в тот день, когда уволился я даже позволил себе выразить эмоции будто я девочка-подросток, которая не умеет решать проблемы по-другому, кроме того, как плакать.   Женя всё ещё благополучно ничего не понимал, но все слова друга он анализировал с великой охотой и любовью, каждый звук его голоса был дорог и любим.    — Я пытался с тобой поговорить, я признаю из всех своих выводов – я очень слабый человек, который боится своих чувств и эмоций...   Евгений, как услышал слово «чувство» дернулся, со страхом повернул глаза в сторону, где стоял Саша, стоя к нему спиной и как только его голова всё поняла парень улыбнулся, пытаясь удержать себя на ногах от незыблимого счастья. Он осматривал вид из окна, шевелящиеся веточки и держал в сердце маленького ангела торжествующей любви.    — В общем, я... — хотел было начать Штольц, как увидел указательный палец Шкловского, который указывал ему молчать.    — Не трудись. — резко сказал Женя сквозь лучезарную улыбку.   Евгений подошёл к Александру, практически вплотную и заглянул в его карие, глубокие глаза. Это счастье было видеть друга перед собой зная, что он взаимно тебя любит, что из-за тебя он позволил себе плакать и ради тебя он бросил то, к чему стремился и о чём мечтал всю сознательную жизнь. Это безоблачное счастье – любить и быть любимым.   Ещё пара секунд...! Шкловский взял руку парня в свою правую ладонь, а сам неожиданно для себя самого и друга положил левую руку ему на затылок и с невероятной, красивой искренностью его поцеловал.   Эти эмоции трудно описать одними словами, это энергетика влюбленных пар, на которой держится магнитное поле Земли.   Пока наши герои пребывали в диком восторге, не отстраняясь друг от друга в дверях гостинной появилась дочь Жени, пришедшая со школы. Парни её не заметили, а она с великой радостью за счастье отца тихонько убежала к себе в комнату... 27 глава   Пока кто-то из наших героев наслаждается праздной жизнью, любовью между собой и своим близким человеком в мире может произойти всё что угодно. На одного умершего человека приходится некоторое количество новорожденных, пока кто-то улыбается – кто-то плачет, пока кто-то нацелен на успех – кто-то сдаётся. Странно верить, что если успех пришёл один раз – он будет идти с тобой рядом, как собака на поводке. Успех вещь свободная, её не купить, не продать, истинный он только тогда, когда человек идёт к нему, будучи готовым к любым побочным эффектам, таков уж закон жанра.   Наша героиня Оливия стояла босиком на холодной, керамической плитке ванной комнаты, перебирая втайне от Матвея бумажки, результаты тестов и всякую другую волокиту из больницы. В её горле стоял приторный ком страха пред ужасной неизвестностью. Перед ней бумаги результата ультразвукового исследования.    — Тринадцать недель... — шепнула Ви сама себе под нос, прижимая бумагу к сердцу, — Это три месяца, господи...   Да, вывод из этого только один. Сегодня восемнадцатое октября, а врачи ставят срок злополучного зачатия – не позднее девятнадцатого июля. Прошу прощения, за то что вторгаюсь – судный вечер с нынешним парнем Лив...    «Звенело в голове страшно, Оливия со страхом открыла глаза и ей было ужасно стыдно повернуть голову в сторону, с которой доносилось мужское сопение. Она с ужасом вспоминала минувший вечер, в её души болело понимание, что она предала любимого мужа.   Набравшись смелости она повернулась и завидев спящего Матвея рядом бесшумно вскрикнула и спряталась под одеялом. Ви страшно себя проклинала, она понятия не имела как после такого смотреть Максиму в глаза... »   ... произошёл ночью с тринадцатого августа.    — Так, судя по всему, — Винья в задумчивости откинула листок с результатами в завал других бумаг, — Макс отец?   Да, вы не ослышались, господа, можете себе представить эмоции черноволосой в этот момент? Девушка, закрыв дрожащей рукой лицо, убрала свободной волосы с глаз и отошла к двери. Подергав её и убедившись, что она плотно закрыта, Оливия подошла к зеркалу. Обратив внимание на свою талию, она заметила потерянный контур силуэта, а вместо тонкого пояска живота с маленьким выпирающим, как и у всех женщин по природе пригорком, Старенко обнаружила появившееся, небольшое уплотнение, она потеряла форму, зато, как положено, начал расти ребенок внутри неё. Лив положила руку на живот, пытаясь найти наощупь там хотя бы очертания своего будущего чада, но всё безуспешно.    — Ну, что же теперь делать, ребёнок? — шепотом говорила кудрявая, будто ведя диалог со своим сыном или дочкой, — Твой отец через три дня женится на другой, а нам что делать?   Эта страшная ситуация выбила девушку из колеи. Впереди страшное будущее, а искусственное прерывание беременности делать слишком поздно. Да и не хотела бы Оливия этого. Помните разговор наших, теперь бывших супругов?    «— Ничерта? — громко спросил Максим с непонятной эмоцией.    — Ну, да, — сказала Ви, возвращаясь к брошенной уборке, — это ты ещё один, а если у нас ещё ребенок появится?   Макс оперся поясницей на столешницу и недовольно глянул на жену.    — Я тебе говорил, что этот вопрос пока не обсуждается... »    — Ну, что, Максим Сергеевич? Теперь обсуждается? ***    — Я спрашиваю – ты готов? — допытывался Саша, сидя на спинке кресла, которое занял Макс, и держа руку у него на плече.   Напротив Тарасенко сидел Женя, прожигая его взглядом.    — Ну, я люблю её... — шепнул от жгучей неуверенности Максим.   Шкловский усмехнулся легко и непринужденно, провёл пальцами от линии бровей к волосам, будто отгоняя последствия того, что произошло этой ночью, то, о чём я не в праве говорить...    — С Лив ты так же говорил. — сказал Евгений, — Но, вообще молодец, сразу начал отношения, женишься...   Женя таинственно улыбнулся, поглядывая на лучшего друга, который за последние дни, и сегодняшнюю ночь стал немного ближе. Штольц улыбнулся в ответ.   Блогер уличил переглядки лучших друзей, обернулся сначала на Александра, хмуря брови, а потом на Шкловского напротив него, почти лежащего, оперевшегося на спинку дивана.   — Что это вы такие загадочные? — спросил задумчиво Максим.   Тут, неожиданно из-за косяка двери появилась веснушчатая мордочка дочери Евгения, девочка лучезарно улыбалась, поглядывая на папу и его лучшего друга.   Изо рта Алёны неожиданно вырвался тихий смешок, который спугнул мужчин. Женя обернулся, улыбаясь дочке.    — А я вас видела! — скромно прошептала темноволосая, довольная своею работой по сведению отца с его другом.   Шкловский округлил глаза, ошарашенно разглядывая Алёну, Саша от стеснения поправил очки на розовеющем носу и поджал губы, а Макс с шокированной от неожиданности гримасой поворачивался то к одному, то к другому участнику торжества.    — А ты только это видела? — переходя в шёпот спросил Евгений.    — А что? Было что-то ещё? — с улыбкой спросила девочка.   Тарасенко ещё больше впал в ступор, он, нервозно посмеиваясь, повторил вопрос племянницы.    — Так! — скомандовал, улыбаясь, Женя, — иди к себе, а то покусаю!   Смеясь Алёна убежала, оставив парней наедине, Евгений смог прилечь обратно, успокаиваясь. Решил подзадорить всех Александр. Макс всё ещё ничего не понимал.    — Успокойся, меня ты уже покусал. — пошутил Штольц.   У блогера глаза вышли из орбит, он пребывал в диком удивлении, понимая что может под этим подразумеваться.   Услышав всё, Шкловский подскочил на месте и замахнулся на своего возлюбленного подушкой.    — А нечего! Вот, смотри! — нагибаясь к Максиму через его плечо, сказал сквозь улыбку Саша, демонстрируя ему след на предплечье.   Тарасенко прибыл в шок и радость за друзей, а Женя обещание сдержал – в следующую секунду подушка уже отлетела в руки очкарику.    — Шура! — выругался Евгений, смеясь. ***   Пусть у многих наших героев счастье вполне сложилось, то что говорить про нашу Оливию?   Матвей сидел в рабочем кресле, пролистывая что-то на экране, изредка улыбался и посмеивался.   Ви приняла решение признаться парню, точнее не признаться, а поставить его в известность. Неужели и второй мужчина в её жизни против детей и будет угроза остаться одной с ребёнком?   Черноволосая шагнула в комнату, где был её парень. Он сначала её не заметил, а через секунду поднял глаза, как зашуганная кошка.    — Чего? — ласково спросил Антенко, убирая телефон на стол и трогая ручку возлюбленной.   Ладони потели, бежали мурашки по всему грешному телу девушки, она боялась остаться совсем одна. Отбросив все сомнения, она выдохнула и забрала руку к себе.    — Матвей, я не могу от тебя это скрывать, — сглатывая ком в горле прошептала Лив, — это касается тебя, во всяком случае.   Блондин насторожился, поднимаясь аккуратно на кресле за ручки, не пытаясь снова схватить лапку кудрявой.    — Я тебя не очень понимаю... — сказал Антенко, поправляя волосы.    — Сейчас поймёшь. — отстраненно и быстро пролепетала Оливия.   Юноша уже был на взводе, а Ви волноваться нельзя, но кто же об этом знает?    — Я... 28 глава    — Я... беременна. — слабо проговорила черноволосая, опуская голову.   Лицо Матвея сразу преобрело серьёзные нотки, глаза вспыхнули, засеребрились, но вовсе не от счастья. Он тут же вскочил с кресла, встал перед девушкой и взял её руку в свою с невероятной холодностью.    — Прости, — одним вздохом прошептал парень, — прости, я не готов к этому.   С этими горькими словами он схватил телефон со стола и, обойдя Винью, улизнул в коридор.    — Но... — пытаясь усилить голос хотела дополнить Лив, но как только входная дверь захлопнулась она потеряла надежду, — не ты отец.   Старенко закрыла рот рукой и тихо, в абсолютно пустой квартире заплакала, спускаясь на колени и садясь на пол комнаты, в которой нависла благоуханная тишина, в которой звоном бились отголоски ушедшей, мимолетной любви. ***   Наступил блаженный для октябрьского Санкт-Петербурга день. В блоки, из которых собраны дома отражался румяный, золотистый солнечный свет, проклюнувшийся через тонкие ниточки фиолетово-голубых облаков.   Максим, поправив на себе дублёнку, глянул в зеркало. Его глаза блестели как самая яркая звезда, на одиноком, черном полотне ночного небосвода. Он с невиданной серьёзностью решил с одной стороны полностью отойти от мира, скрыться, а с другой стороны – к нему приобщиться. Он живёт в жемчужине Евразии, России и фактически всего мира – в Санкт-Петербурге. Зная этот город как свои пять пальцев, он знал что он хочет увидеть, что хочет знать и выведать у мудрых стен этого мощного, необъятного хранителя секретов. Как умно петербургское небо, как быстро, вровень с мыслями его бегут по небосводу серебряные облака, как бронзовым блюдом горит шар солнца! Как великодушна Нева, как течет она в меланхолии бескрайнего дворца, как насвистывает в отголоски осеннему ветру свои песни медленным, сладким журчанием! Блестят, как рапиры шпили зданий, вознают в круговерть облаков свои оконечники, как на морозе сияет Адмиралтейство...   Юноша надел черные ботинки, подправил захлесты серых штанов со стрелками и, замотав шею шарфом в тон верхней одежды, с телефоном в руке двинулся к выходу из квартиры. Завтра – свадьба. Решать ему уже пора – что состоит в его жизни, какая её область ему ближе и кто ему роднее, он верит, что с невестой он будет счастлив, идеалист проклятый! Пообещал он однажды верить и любить, обещал простить и принять, но мир сам поставил запятую во фразе «казнить нельзя помиловать»...   Макс вырвался из подъезда и его бледное лицо охватил жгучий, октябрьский ветер. Звенели моторы утренних автомобилей, гудели порты, опоясывающие город автодороги приняли новый поток машин. Романтика, когда день только начался, ещё солнце толком не вышло в зрительную видимость, облака скудной толпой объяли сонный город.   Тарасенко, поворотив голову, увидел справа от себя Лахта-центр. Он видел каждый кусочек стенок здания, шпиль недалеко стоящей от него «кукурузы» щекотали утренние лучики бледного, холодного солнца. Здание величественно горело на весь город. Максим анализировал себя и исходящую обстановку.   Не зная толком свой замысловатый маршрут юноша перешёл дорогу от дома и зашагнул на территорию Парка Трёхсотлетия Санкт-Петербурга. Внушительные стволы окружили Макса. Все листья уже покоились на серой земле, застилая её. Сквозь голые ветки метались последние птицы, просвистывая что-то, прощаясь с городом. Серебристая от луж песчаная тропа выносила тяжелые шаги одного только Максима. Он не знал куда он может идти, сколько мыслей кружилось в его светлой голове! Не замечая пространств огромного парка, Тарасенко бороздил его дорожки как в крылатых сланцах, вовсе не чувствуя боли в голени от непривычности так долго ходить на собственных ногах. Мимо него проплывали беленые скамейки, погружённые в свои мысли одинокие петербуржцы, Макс не знал забот больше чем его завтрашняя свадьба. На руках кожанные перчатки, а сами руки дрожат и трясутся как лист.   Парень, сам не заметив, прошёл почти весь парк и, остановившись в центральном перекрёстке, стал оглядываться. По щекам шёл колючий румянец, глаза болели от встречного ветра.   Шёл он легко, ни о чём не думая, не желал он вспомнить белый свет, он шёл будто в своей сфере, не слышал баса грузовых кораблей, визги автомобильных колёс. Юноша боялся сам себя.   Уже бегом он добрался до другой стороны парка, а оттуда он уже решил покорять город на такси. Максим встал недалеко от обратного входа в парк, поджидая свою машину. Уже морально готовый заплатить за услугу немалые деньги Тарасенко не знал как ему быть. Его сердце лежало на аристократии петербургского центра, синих каналах и связки мостов. На мятного цвета стенах Эрмитажа, на бронзово-золотых поребриках Петропавловской крепости, одиноких оградах домика Петра, быстробегущим и мелькающим в окне машины стенам домов.   К нашему герою подъехало такси синего цвета, он тут же, чувствуя накрапывающий дождик заскочил в авто и оно двинулось по Приморскому шоссе. Прибрежные воды Невы красиво застелили стены дорог. Колёса шуршали в унисон гулу приближающегося порта, галдел невероятный город, шумел по-рабочему.    Макс ехал уже по Выборгской набережной, Лахта отдалялась, а недалеко был Сампсониевский мост, через который он переправится через могучую Неву и окажется недалеко от крейсера Авроры...   Вот, совсем близко эта шикарная конструкция, вся чугунная, массивная, что и подумать страшно. А за ней вода, кристаллически чистая и пошедшая рубцами. Озолотились её верфи, как из полотна туч выглянул один, меткий луч солнца. Как из прожектора хлынули солнечные зайчики от только что прошедшего дождя.   Из окна Максим это замечал, видел это великолепие и думал: он – четко как Петербург в этот праздный день: думает только о себе. Близость к этому городу была вполне понятна: парень пытается укрыться от проблем. Он сам не смог обезопасить своё счастье и если он не научится беречь его сейчас он не сможет стать счастливым, никогда. Оно обойдёт его стороной, как черные, снежные облака Санкт-Петербург сегодня. Юноша мог поверить, что бывшая жена не права была, практически ни в чём, но как сложилось: когда женщина не права: нужно попросить у неё прощения.    Тарасенко можно понять – он потерял самоуправление, так быстро расстаться с супругой и спустя месяц жениться заново, уму непостижимо! Много красивых девушек в его окружении, но в июне он женился именно на Оливии, он знал много красавиц, но лучше неё: никого. Макс видел к чему ведет его любовь к ней. Может, это действительно не его человек или просто слабеет народ, внушая детям о несуществовании настоящей, искренней любви?   Дождь улетучился, как и Максим на такси от крейсера Авроры, уехав с Петроградской стороны. Пересек он невидимую линию Троицкого моста и оказался в центре города, через Неву. Теперь берег был справа, за голыми стволами поблескивала Петропавловская крепость, а по левую руку – Зимний дворец.   Ещё через некоторое время Тарасенко совершенно надоело ездить на такси и он попросил остановить недалеко от Мариинского театра и знаменитого семимостья. Прощеголяв уверенным шагом по каменным улицам он оказался на вратах пешего, Пикалова моста. 29 глава    Ещё через некоторое время Тарасенко совершенно надоело ездить на такси и он попросил остановить недалеко от Мариинского театра и знаменитого семимостья. Прощеголяв уверенным шагом по каменным улицам он оказался на вратах пешего, Пикалова моста.   Задумчиво оглянувшись, он зашагнул на него и прошёл в центр. Парень неожиданно вспомнил одну заманчивую легенду – есть шанс сбыться желанию, если загадать его, стоя на этом мосту, разглядывая остальные, седьмого числа, в семь часов вечера. Вспомнив, что сегодня нисколько не седьмое, а двадцатое и сейчас не больше двух часов дня Макс немного расстроился. Даже здесь ему не везет. Единственным его желанием было: понять самого себя и то, чего он хочет. ***   Вечер ласково опустился, унося на запад сиреневые отблески уходящего солнца по черному, беспросветному небу. По нему клубами табачного дыма ходили воздушные облака, застилая черное полотно. Где-то в чистом поле горела луна и звёзды – её мелкие осколочки. Рассыпалось солнце на серебряный серп и блёсточки по всему небосводу. Дома горели алыми и нарциссовыми огнями, заполонили одинокую жемчужину России, отстранённую от мира, тихую и загадочную, как дно Марианской впадины, называемую Санкт-Петербургом. В холодных водах рек и каналов отражались желтоглавые фонари, объяла пелена морозного сна каждую улочку, каждый дворик. Сегодня город особенно не плясал, сегодня Петербург погрузился в таинственную хандру, вместе с нашим героем Максимом.   Он сидел в темной комнате, в которую ломился мягкий свет фонаря с улицы. Парень сидел под окном, на полу гостиницы, держа в руке бледную фотокарточку. Макс разглядывал черно-желтые лица своих родителей в день их свадьбы. Фото было сделано на старый черно-белый фотоаппарат. На его маме белое, пышное платье, с кружевными рукавами, в руках букет хризантем, на голове фата, как парус, волосы в красивом венке с цветами. Рядом – папа, в костюме с розочкой в уголке.    — Какие счастливые. — прошептал Тарасенко, вертя в руках фотографию, — Я тоже хочу быть счастливым.   Счастья удостоены все, кто этого заслуживает. Неужели приятно будет видеть самого себя в зеркале с унылыми глазами вплоть до самой смерти и читать по ним: ты – несчастен. В этом залог справедливости: когда каждый получит по заслугам – наступит справедливость в мире. Расцветут города, страны, вспыхнет раскат грома и сойдёт на нет аморальная Конституция реальности.   Макс встрепенулся, вскочил с холодного пола и кинул фото на столик. Оранжевый свет ударил ему в глаза, а темнота поглощала его лживые страхи стать угнетенным пред всем миром. Парень наощупь нашёл включатель торшера и привел его в действие. Два луча света – фонарный и комнатный встретились и торшер одержал верх. Поток ионов упал на кресло, мимо Максима и осветил лежащий на сиденье его свадебный костюм. Белая как снег рубашка под белым, торжественным пиджаком и с такими же белыми, кремовыми брюками. Костюм был точно из бархата, нежный, хрупкий, как и блогер сегодня весь день. Ему было противно взглянуть на свой наряд, он прекрасно понимал, что Алина не его человек, а больше замена на фоне пассивной истерики. Тарасенко искал замену Оливии, нашёл, сейчас, через буквально десять часов он свяжет себя с ней узами брака, а любит ли его она?   Думая обо всех этих вещах, Макс со страхом оглядывался по комнате. Глаза не смыкались, как и губы, потух румянец былого счастья уже давно, что уж и говорить. Сейчас ему необходима поддержка, он не мог спать, а в одиннадцать часов утра церемония, всё приторно цветное, роскошное, аж воротит, а он не спит, он не верит самому себе, он замкнут в своей сырой, растопленной душе.   Мечтать не мог он об одинокой панихиде на его здравом уме, последней на его памяти. Верить он не хотел, не желал и не мог, сердце ныло, в душе скребли кошки, в горле стоял надоевший ком страха перед неизвестностью, а в носу – аромат отчаяния.   Макс задумывал, что сейчас в его номер ворвется экипировка скорой психологической помощи, но не ждал этого по сути, наоборот – ему все надоели.   Через три минуты его пустого молчания дверь в номер неожиданно распахнулась. Тарасенко от испуга обернулся, уже готовясь к силовой схватке с противником, даже подготовил для этого кулаки, но это оказался всего на всего его лучший друг, отличный советник и по совместительству бывший шурин – Женя. Он с испугом выглянул из-за двери, высматривая Максима в позе для драки с закрытыми глазами. Евгений неоднозначно на него смотрел, сдерживая смех. Потихоньку, единые смешки стали выпрыгивать из его рта.    — Успокойся, Шварценеггер! — сквозь смех проговорил парень, зашагивая в номер и захлопывая дверь, — Я это – Женя.   Услышав имя и голос товарища, он открыл сначала один глаз, потом второй и через секунду вышел из позы, снова сводя ноги и руки за спиной.    — У меня к тебе разговор, жених. — начал Шкловский, подойдя к Максу.   Тарасенко с виду очень погрустнел, что не удалось попасть в смертельную драку с террористами и из-за этого не явиться на свою же свадьбу. Парень опустил голову вниз. Евгений подошёл к нему почти вплотную и за подбородок одним пальцем поднял его лицо к нему. Друг уличил у блогера в глазах невиданных размеров страх и грусть.    — Что случилось? — с доброй улыбкой спросил Женя, отпуская голову Максима, но продолжая стоять у него над душой.   Вместо полноценного ответа он получил лишь отрицательное мотание головой и грустный вздох.    — Ладно, — понимая, что требовать новостей и открытого сердца у друга нет смысла, продолжил Шкловский, — у меня к тебе новость.   Через секунду Макс дал добро говорить и присел на кровать. Женя встал у столика, трогая всякие ручки, карандаши, листочки.    — Я не могу больше молчать, хоть Оливия и просила меня никому не говорить...   Парень говорил тихо, томно, будто мучая блогера, он тем самым мучал и себя заодно.    — Они с этим... Матвеем... — имя парня бывшей жены Тарасенко протянул с большой дозой презрения, — ... женятся?   Евгений смотрел на него с непониманием, разглядывая ручки тумбочки.    — Нет, наоборот... — тянул резину Шкловский.    — Говори уже, а! — воскликнул Максим, кидая в друга подушку.   Защитившись руками от предмета атаки и вернув его взбалмошному террористу, Женя выдохнул.    — Оливия беременна... от тебя.   Макс ожидал услышать всё, но только не это. В ноги ушла вся кровь, оттекла от мозга, в затылке стреляло, а дыхание сбилось окончательно.    — Точно от меня? — дрожащим голосом, дублируя отдельные буквы, переспросил блогер, смотря на грустного Шкловского.    — Тринадцать недель, может, всё скажут за себя? — сказал тот, присаживаясь на стул.   Глаза Тарасенко забегали, как лань по лесу, задрожали как стекло от крика, лицо приобрело выражение дикого отчуждения и страха. Ему хотелось закрыться от мира, не зная никого и ничего, он волновался и не знал как быть.    — А парень её? — кротко спросил Максим, прикрывая рот рукой.    — Как только узнал – бросил её и сбежал. — сообщил Женя, приглаживая причёску.   Блогера пробрал страшный гнев, по венам хлынула горячая кровь. Он вскочил, подошёл к столу, около которого сидел Евгений и, потупив глаза в стену, выпустил дух и стукнул кулаком по столешнице.    — Дрянь! — выкрикнул Макс, рядом тут же появился Шкловский, который схватил его за плечи и попросил успокоиться.    — Я не знаю, что мне делать... — слабо прошептал Тарасенко, поглядывая на стоящего рядом друга.   Шатен смотрел на Максима с высоты своего роста и пытался как-то сообразить что-то разумное, но ничего на ум не приходило.    — Я никак не могу тебе помочь, это твоя жизнь, только твоя. И тебе решать как ею распоряжаться. — проговорил мудро Женя, трогая Макса за плечо.    В заводи карих глаз блогера скопились слёзы, он не мог решить что ему нужно от жизни, его душа болела страшно, как болит при ампутации ноги на живую без анестезии.    — Я не могу её бросить. — вдохнув спертого воздуха выдавил из себя Тарасенко.    — Ты не можешь бросить невесту или... — попытался уточнить Евгений.    — Я не могу бросить Оливию... — сердце Максима с ужасом дрожало, было сложно глотать и дышать, эти секунды были для него целым мучением, — Я люблю её... 30 глава Последняя.    Как бы больно это не было – новый день наступил, в центре Санкт-Петербурга сегодня праздник – свадьба, но только для одной стороны это именно праздник.   Для жениха это событие – казнь перед всем народом и перед скромным ангелом настоящей любви. Макс был осведомлён лучшим другом о случившемся с его бывшей женой. Сколько эмоций кипело в его бессонной голове. Молиться было уже некому, Женя все пытался связываться с сестрой, но девушка ему не отвечала. Оба были в апатии за Оливию – один как старший брат, а второй – как любящий её человек.   Максим уже смог переосмыслить жизнь, за настоящую любовь он готов жизнь отдать, готов склонить голову пред любимой, зная, что есть повод стремиться – его собственный ребенок.   В преддверии ЗАГСа только собирались гости, а Женя, Саша и Алёна торчали у Тарасенко уже давно.    — Ну, что? — спросил Евгений, поправляя галстук и смотря в зеркало рядом с Максом в свадебном прикиде.   Блогер только кинул взгляд на друга через зеркало и, выдохнув, стал пустыми глазами оглядываться по коридору, в поисках потерянной надежды. На нём был его костюм, рубашка, галстучек и грустная физиономия.   Вдруг, неожиданно из комнаты выбежала Алёна в голубом, пышном платье с атласными цветочками.    — Пап, можешь мне ленточку вплести? — вежливо попросила девочка, протягивая папе такого же как и её платье цветом ленту.   Шкловский усмехнулся, забрал у дочери атласную ленточку и под её агитацией пошёл с ней в комнату, чтобы сделать причёсочку. Женя на это дело был мастером, волосы дочери его всегда были в порядке, пусть все юношество он ходил как домовой с лохматыми волосами, то с появлением ребенка парень стал за собой следить и привил это дочке с детства.   Максим продолжал пялиться на себя в зеркало, оставшись в пустом коридоре, то и дело поправляя элементы своего наряда.   ЗАГС галдел, шумел и искрился. Всё кружилось, как хоровод, сыпался радушный, теплый смех, сияли улыбки и звенели апплодисменты. Максу всё это было в немилость, он с отвращением пытался спрятаться за противным ему белым пиджаком. Парень стянул с себя верх костюма, оголяя рукава рубашки и ремень брюк. Ничто его так не противило как собственный внешний вид сегодня и обстановка в душе, вокруг него.    — Посижу в комнате, с Женей, никто мне этого не запретит? — спросил у своего отражения в зеркале Тарасенко с наглой гримасой.   Будто подождав ответа пару секунд и так его и не дождавшись, он махнул рукой на зеркало и с пиджаком, зажатым в кулаке, пошёл к комнате.    — Кардифф... — задумчиво протянула Алёна, стоя на стуле.   Женя стоял за ней, борясь с лентой, заколками и волосами дочери, чтобы занять время они играли в города. Услышав такое в ответ на свой «Норильск», Евгений поднял брови, заглядывая в глаза девочки через её голову.    — А такой есть? — в апатии спросил Шкловский, вплетая в косичку ленточку.    — Да, в Великобритании! — будто такие вопросы задавать не комильфо сказала Алёна, поглядывая на зашедшего в комнату Максима.   Макс вошёл украдкой, закрыл снова дверь и оказался в помещении, пытаясь присесть на пуфик рядом со входом.    — Максим, — обратилась девочка к блогеру, — а ты знаешь такой город?   Тарасенко передернулся, выйдя из транса и глянул на племянницу.    — Знаю. — откровенно не зная что он, собственно, должен знать, ответил парень.   Женя с уважением на него посмотрел, не отпуская из пальцев локоны.    — А я не знаю! — воскликнул Евгений, закрепляя всю конституцию на голове дочки.   С высунутым языком он воткнул в икебану из волос и лент последний цветочек и отстал от дочери вглядываясь в свою работу издалека.    — О! — довольный собой продекларировал Шкловский, — У кого золотые руки?   Алёна обернулась, потягивая папу за рукав рубашки и когда тот оказался рядом она поцеловала его в щеку.   Темноволосая слезла со стула и потопала в коридор, в поисках Саши – её хорошего товарища и возлюбленного своего отца, а Женя с Максимом остались в одинокой комнате с белыми, кремовыми шторами.    — В меланхолии? — спросил Евгений, садясь на стул, на котором стояла только что его дочь.   Тарасенко кивнул, безрадостно вздыхая и откидывая голову назад. В его голове носились мысли о жутких последствиях, если в ближайший час он скажет «да»... ***   В коридоре бродили люди, а Александр стоял, оперевшись спиной об стену, втыкая в телефон. На носу болтались блескучие очки в прозрачной оправе, глазки бегали по чему-то на экране телефона. Парень стоял бездвижно, не думая ни о чём. Неожиданно мимо него пробежала Алёна. Девочка заметила Сашу и обернулась к нему.    — Ау! — позвала Штольца темноволосая.   Тот обратил на неё внимание, на её прическу и улыбнулся.    — Привет... — приулыбнувшись протянул Шура, отворачиваясь от телефона и смотря на Алёну, — Красивая причёска...    — Это папа мне сделал. — улыбнулась Шкловская, подходя к Александру.   Тот уровнялся с ней ростом, присев на ближайшую скамейку, и стал разглядывать наряд девочки. Парень смотрел на неё с невероятной, искренней улыбкой и любовью в глазах, Алёна ещё пару секунд покрутилась перед Сашей и отошла к зеркалу.   Проследив её маршрут ещё пару секунд, юноша снова глянул на экран своего телефона, но как только он разглядел пришедшее ему уведомление улыбка с лица пропала... ***   Погрязший в горе человек может быть способен на любые поступки – кроме адекватных. Так и наша Оливия. Она потеряла смысл своего существования с потерей двух людей в её жизни, будучи в плохих отношениях с братом, на надоевшей работе, без верных, как ей казалось друзей, а сейчас ещё и её ребенок от человека, которого она отпустила. Девушка приняла самое ужасное в этой жизни решение, как ей показалось – самое последнее. В этом мире ей больше нечего делать, а если всем так будет лучше?   Не думая о последствиях для родителей, которые обожают свою единственную дочку, для старшего брата, которому и так на его долю за всю жизнь пришлось не сладко в ближайшие семь лет, не считая последних недель, когда он нашёл по-настоящему любимого человека, а особенно для любящего её парня – Максима она решилась закончить свой век скоропостижно и безвозвратно.   Крыша – единственное место, которое сохранило в её голове веру в прекрасное, и пусть на ней она всё закончит, смотря на золотое солнце. Пусть и романтика утреннего города восхищает, но холодный ветер, сдувающий с глаз слёзы, меняет положение. С крыши видно другие дома, рыжие газоны, черные стволы деревьев, быстрые головы прохожих, а в небо улетает твоё счастье, последнее, пожирающее сердце.   В последний момент она решила сообщить кому-то одному, свесив ноги в пропасть осеннего города, совершенно не думая выбрала контакт и написала своё последнее слово, какое: понять нам сложно. И пришло оно Штольцу.   Сразу прочитав его, Александр встрепенулся и кинулся звонить подруге.   Спустя несколько гудков, которые длились, как ему казалось вечность он услышал тихий голос Виньи, перемешанный со встречным ветром.    — Алло? Что это значит? — до смерти перепуганный спросил в трубку Саша, пытаясь не слышать визги каких-то близ стоящих молодоженов.   В ответ ничего не поступало, а только горькие всхлипы и шум ветра.    — Алло? — погромче спросил юноша, но через секунду вместо ответа услышал обратные гудки сброшенного звонка.   Парень пытался дозвониться ещё раз, но на третий раз телефон вышел из зоны доступа сети. Штольц ужасно напугался и стал оглядываться.    — Алён! — подозвал крутящуюся перед зеркалом сияющую девочку, та обернулась, — Можешь Женю позвать?   Шкловская кивнула и побежала в комнату к отцу. Через пару секунд она ворвалась в помещение и заставила обратить на себя внимание мужчин стуком своих каблучков.    — Пап, тебя зовут... — сообщила Алёна, обращаясь к Евгению.   Последний переглянулся с дочерью, с Максом и направился в коридор, указав дочке следить за Тарасенко. Как только он показался за порогом, рядом с ним оказался его парень.    — Жень, тут такое дело... — дрожащим голосом прошептал Александр, показывая Шкловскому экран телефона с открытым диалогом с Оливией.   Евгений начал вчитываться и, откровенно ничего не понимая, глянул на Штольца.    — Она, похоже, решила совершить суицид. — сообщил свои догадки Саша, — И, похоже, способом сброситься с крыши, потому что когда я пытался с ней поговорить был слышен сильный ветер.   Сердце Жени упало в пятки, он перепугался и тут же сорвался с места, чтобы сообщить положение дел Максиму.    — Макс! — крикнул Шкловский.   Блогер тут же появился из-за косяка двери, выглядывая друга.    — Оливия хочет покончить с собой... — переходя на шёпот проговорил Евгений, тем самым вогнавши лучшего друга с сильнейшую апатию.   В ушах Тарасенко прогремел раскат грома, он грянул в коридор, к друзьям, которые уже придумали как решить проблему.    — Через систему глобального позиционирования можно... — задумчиво сказал Александр, показывая Жене, а следом и перепугавшемуся до смерти Максиму всплывшую программу на дисплее.    Парни стали разбираться, окружив Сашу с обеих сторон, заглядывая к нему в экран телефона. Штольц там что-то озабочено тыкал, вводил, думал и размышлял. Через пять минут раздался гром среди ясного неба – местоположение девушки было найдено. Шура вслух произнёс адрес и Макс тут же сорвался с места, к двери. Евгений и Александр переглянулись.    — Ты куда? — громко спросил Женя, остановив Тарасенко практически у дверей, — Церемония через пять минут!    Юноша глянул на него горящими глазами.    — Чёрт с этой церемонией! — выругался блогер и вырвался на улицу.    Октябрьский ветер побрал его с ног до головы, до самых костей, но найти любовь всей жизни и спасти своё счастье было превыше всего. Парень шёл по улице, стараясь не упустить ни минуты, он верил, что всё будет хорошо, что она просто пошутила, но шестое чувство подсказывало, что хорошим её прогулка по крыше не закончится...   Через секунду он уже оказался у нужного дома, поскольку девушка выбрала самое нужное место – недалеко от ЗАГСа, он вбил номер любой квартиры на домофоне и на счастье ему открыли. Осталось найти выход на злополучную крышу...    Оливия сидела на краю, проливая горькие слёзы в толстый рукав свитера. Кудрявые пружинки-волосы закрывали её промерзшее, румяное лицо, она не смотрела на город, а отдавалась истерике. Голова кружилась от свиста ветра, в глазах уже ребело. Она верила, что сейчас всё закончится, не будет нужно становиться матерью одиночкой с разбитым сердцем, кудрявая почему-то думала, что теперь она одна в этом мире, нет ни родителей, ни брата, ни любящих её людей, для которых её кончина ознаменовала бы ужас и великое горе. Девушка встала, утерев алмазные слёзы, одергивая длинный свитер на теплые джинсы, крыша была холодной, железной.    — «Вот и всё...» — думала Старенко, смотря в лазурное небо, по которому караваном плыли золотые от утреннего, румяного солнца облака.   Она выставила одну ногу в пропасть, боясь всего в этом мире, её сердце стучало в унисон воющим заводам и моторам машин, она ничего не слышала, кроме биения своего разбитого сердца. Ей бы хватило одного шага, но всё оборвали сильные руки Максима. Он в секунду оказался рядом, схватил её за плечи и отвёл подальше от края, почти в центр. Парень дрожащими руками крепко схватил Оливию за руки. Лив со страхом посмотрела сквозь ледяные слёзы на бывшего мужа и как только она вспомнила всё, что не должна была помнить бросилась любимому человеку на шею, утыкаясь лицом ему в плечо плача. Макс обнимал её за спину, крепко прижимая к себе. Он снова ощущал аромат её смоляных волос и, чувствуя биение сердца живой и здоровой девушки, которую он невероятно любит, улыбался, прижимаясь лицом к её макушке.    — Прости меня... — прошептала сквозь слёзы Ви, обнимая юношу сильнее, — Я невероятная дура!   Тарасенко поцеловал её в висок, заглядывая в её сияющие, золотые глаза. Недолго думая, парень схватил Винью за руку, снимая её со своего плеча и, смотря на Лив, неожиданно поцеловал её в холодные, обветренные губы. Эта неизменная борьба ангелов и демонов была окончена – победу одержала настоящая любовь, сквозь которую проходят только те, кто смог справиться с препятствиями на жизненном пути. Любовь ведет под руку только верующих в неё людей, тех, кто умеет простить и понять, кто сможет отказаться от своих принципов ради любимого человека, кто безбожно доверяет избраннику и кто готов ради него потерять жизнь.   Когда-то любовь началась, но всегда можно дать ей вторую жизнь, когда любимый человек будет тобой прощён... Конец.