Бесполезность плоти

Есть то, чего нельзя вернуть, -

мне нет обратного пути.

Нет больше смысла прятать суть

своей зеркальной стороны.

Есть то, чего нельзя забыть, -

кровная связь предрешена.

Боль, что нигде нельзя укрыть, -

останется внутри меня.

Есть то, чего нельзя простить, -

пренебрежение к живым.

Того, кто дал себя убить,

в насмешку сделали святым.

Есть то, что должно отпустить, -

кого не в силах мы спасти.

Дано ли нам судьбу вершить

ради потерянной любви?

Есть то, что нужно искупить, -

хотя бы в собственных глазах.

Историю не изменить, -

катарсис поглощает страх.

Есть то, что следует принять,

чтобы вперëд свой крест нести.

Никто не хочет умирать, -

Ждëт только смерть в конце пути.

Даария Шнеур

***

      Маркус, встречая Кей, не уделил и секунды на обыкновенное приветствие. Первые его слова после пары лет разлуки, оказались адресованы её платью, о котором он отозвался хвалебно, не забыв, однако, подколоть его обладательницу:       — Очень элегантно… Его точно выбирала не ты. Не обижайся, но твой вкус всем известен, — добавил он, когда Кей уселась напротив. — Да, я уже сделал заказ за тебя.       Тон Корнуэлла отдавал чем-то пренебрежительно-домашним, что никак не вязалось с общей предысторией бывших коллег.       — Спасибо, — Кей подметила, что даже её собственный голос зазвучал нотами, созвучными с теми, что с первых минут встречи взял Маркус, — словно бы собираться вот так для них было не впервой.       Он уткнулся в свой телефон, отвлекаясь на, судя по всему, неотложную переписку с кем бы то ни было. Кей, разглядывающая его исподтишка, без удовольствия заключила, что он не сильно-то изменился за тот долгий период, что они не виделись. По правде говоря, она рассчитывала увидеть (в случае «славного» воссоединение со своим бывшим руководителем), подлинно, грязь с туфель прежнего Корнуэлла, нежели его самого. Но реальность во многом рознилась с её представлениями.       На Маркусе по-прежнему отлично сидел дорогой костюм, так что фигура его не исхудала; тёмно-русые волосы прибывали в ухоженном состоянии — нечего добавить; почти не наблюдалось только тех вычурных элементов в образе, которыми в прошлом грешил Корнуэлл — без какого-либо повода, способного оправдать столь церемонное настроение в одежде; да, сегодняшний костюм был оформлен просто и «тихо», но тишину эту всё-таки разбавляла парочка деталей (таких, как запонки и часы), которые выдавали внимательному глазу давнюю (ныне погасшую) страсть Корнуэлла к аксессуарным излишествам. Надо сказать, он был немного бледен, но и это ни разу не нарушило вердикта Кей: внешних метаморфоз с Корнуэллом не случилось. О внутренних же ещё было рано судить.       — Извини, — отложив в сторону предмет своего усиленного внимания, он резко поднял глаза на Кей — так, что она не успела опустить своих и прикрыть своё исследование, «объектом» которого был человек напротив.       Что-что, а взгляд этих голубых (казалось, никогда не смыкающихся) глаз и прежде пугал её своим «честно-обманчивым» (до неприличия) выражением и вместе с тем — полною непредсказуемостью непостижимых помыслов, таящихся за ним. Слышать «извини» из его уст (к какому бы постороннему обстоятельству ни относилось это слово) казалось неправильным и абсурдным до полного переворота ролей.       — Сама понимаешь: я не так давно вправе вновь свободно передвигаться. Задач за это время накопилось много, и решение почти каждой требует моего личного присутствия. Но для тебя, как видишь, я выиграл минуту.       Кей усмехнулась — бесцветно и почти бесшумно.       — Только минуту? Тогда нам стоит поторопиться…       Корнуэлл тоже усмехнулся и уже было собрался что-то ответить ей, но подошла официантка, доставив заказанные блюда заблаговременно.       — Благодарю. Я сам, — с той же улыбкой остановил её Маркус, когда та взялась за бутылку вина, и принялся самостоятельно разливать игристое по бокалам.       У Кей не было сомнений в его занятости. Но оставались другие вопросы: каким образом ему удалось не утратить способность к какой бы то ни было деятельности? Где он находил стимул, когда, казалось бы, его более неоткуда было брать? Как не истощился этот энергетический резерв?.. О себе Кей знала: окажись она на месте Корнуэлла, в отличие от него, не сумела бы сохранить себя, — потому его талант к адаптации (для Кей стоящий в рядах вещей невозможных), оставался тайной, не поддающейся ей.       Тайной для Кей было и её собственное отношение к происходящему здесь и сейчас. В прошлом она нечасто думала о возвращении Корнуэлла, хотя, учитывая биографию их конфликта, мысли о бывшем боссе должны были неотвязно рабским строем волочиться в ногу с её днями. Конечно, совсем не думать о нём она не могла. В те редкие мгновения, когда перед Кей вспыхивали «видения» возможного будущего, она почти что испытывала вину за сотворенное с Маркусом… Однако, не ту вину, из которой впоследствии естественным образом происходило чистое раскаяние. Её вина была несамостоятельна; вина, которая сама происходила -, единственно, из чувства страха перед перспективой расплаты.       Но вот: они с Корнуэллом с разных, далёких друг от друга концов всё же сошлись в одной точке, которую Кей когда-то только воображала… Ни на душе, ни на уме у неё, казалось, не было ничего — по крайней мере, к Корнуэллу. Не было и страха перед тем, что он мог подготовить для неё в качестве мести. Она испытывала обескураживающую лёгкость безразличия к его появлению, о котором тот даже не предуведомил… Нет, предпосылки к этой встрече всё же были — печально известные фотографии Нэнси… Теперь Кей не приходилось гадать, кто их подкинул.       Кошмар, начавшийся с ней в суде, продолжился странным сном — одним из тех, что оставляли после себя мистический шлейф зрительных и чувственных образов. Аромат гниющей осени долго ещё не развеивался и наяву… Кей помнила: кругом — одни полуголые деревья; острые, как колья, ветви на их вершинах образовывали решётку. Кей ощущала под собой сопротивление чужого тела, на которое наваливалась всем своим. Она кого-то душила… но не могла разобрать внешних признаков своей обезличенной жертвы — ни цвета волос, ни комплекции тела. Она вдавливала незнакомку лицом в сырую землю, пока та подгребала под себя листву, безуспешно пытаясь избавиться от давления на своём затылке и шее.       Кей не понимала ни причины, ни цели того, что делала; и запаниковала, когда почувствовала, что задыхается вместе со своей жертвой. Несчастная не имела возможности сказать и слова, но в каждом её хрипе, в каждом отчаянном ограниченном рывке, начавшего конвульсировать, тела Кей слышалась и виделась мольба… потом она услышала собственную… И две противоположные мольбы (убийцы и жертвы) слились в одну…       Проснулась она из-за, раздирающего грудь, кашля. Сравнение с последними серыми снами делало этот особенно запоминающимся — ослепительно ярким во всех своих натуральных, ужасающе тонких подробностях… В первый миг пробуждения на зубах словно бы ещё скрипела земля.       Ничем не прикрытое, зеркало вскоре привлекло ещё сонный взор. Нехотя выбравшись из постели, Кей вознамерилась занавесить его обратно вновь упавшим полотенцем, но последнего нигде в поле зрения не оказалось. Она прошла в ванную; прежде надёжно укрытое, зеркало там было обнаружено (аналогично) нагим.       Кей непременно бы разнервничалась… но, вероятно, могучий сон к тому времени ещё не «выветрился» из её головы. Она вернулась в комнату и принялась вяло обыскивать её. Полотенца (оба) нашлись в самом предсказуемом месте — в шкафу, — сложенными, пускай и не слишком аккуратно… Замечательно было другое: Кей слишком хорошо помнила, что не убирала их собственноручно.       Отыскав, что хотела, она, однако, не стала ничего возвращать по своим местам; вместо этого упала обратно на постель, игнорируя пугающую вероятность того, что кто-то посторонний распоряжался её вещами, перемещал их, пока она спала.       Что-то странное происходило с ней в ту ночь и весь следующий день — странное даже по меркам того, что случалось с ней ранее. Мысли в её голове продолжали шевелиться, но каким-то особенным образом: каждая из них будто бы потеряла свою индивидуальность, но и объединившись в группы с другими, не находила никакого решения…       Следующее пробуждение случилось уже ближе к полудню. Вспомнив о Корнуэлле и его приглашении — пообедать вместе, — Кей всё так же без настроения и какого-нибудь плана отправилась на встречу, от которой могли зависеть все её следующие дни.       — Вино в середине дня?       Корнуэлл театрально всплеснул руками, не узнавая в этом вопросе свою давнюю знакомую.       — Разве какой бы то ни было час смеет препятствовать нашим удовольствиям?.. Пара бокалов — для настроения. Я же сказал: у меня сегодня много встреч. К тому же, ты знаешь, что, в отличие от тебя, я не так скоро сдаюсь опьянению, — весело подмигнул он, пригубив напиток. Но уже скоро добавил недобро: — Да, чтобы свалить меня сразу, нужно кое-что похитрее… Вот! Ты сама напоминаешь мне о вещах, которые заставляют меня злиться!.. Злость — не моё чувство. Оно бесполезно, и с него не стоит начинать разговор.       — А он ещё не начался?       — Нет, ещё нет… Что же я хотел сказать?.. М-да, возвращаясь к твоему замечанию (кто и куда должен торопиться): тебе, насколько мне известно, спешить некуда. Кроуфорд опять погнал тебя… Что нового ты натворила?       — Не погнал… пока.       — Пока, — зацепился Маркус. — От бесполезных чувств к бесполезным словам… Ты когда-нибудь обращала внимание на то, что слово «пока», как шар, — никакого смысла, никакой конкретики, только воздух. «Пока» лопается, когда настаёт; и сдувается, если не настаёт. Твоё «пока» неизбежно лопнет, — ты сама предчувствуешь это?.. Однако, ты опять отвлекла меня и не ответила на вопрос… — Вопроса своего Корнуэлл повторять не стал, но всё же сдался первым, когда Кей с несгибаемым упрямством несколько минут безмолвно смотрела на него: — Что ж, мне было бы приятнее услышать рассказ о твоих приключениях, свидетелем которых я не был, из твоих же уст… В любом случае, меня уже проинформировали, что ты не изменяешь своим методам продвижения по службе. Мистеру Грэму (так, кажется, его зовут?), должно быть, недостаёт финансов откупиться хотя бы от прессы, — имя Грэма, как бы мимоходом упомянутого Маркусом, заставило Кей напрячься. — Одного не могу понять: почему именно он, Кей? Что ты надеешься поиметь с этого идиота, превратившего свой дом в псарню?       Кей не изменилась в лице, пока пыталась сложить в своей голове воедино факты, выявляющиеся постепенно, по ходу рассказа Корнуэлла. Её озадачило отнюдь не то, что он за короткий срок обзавёлся сведениями о её теперешней жизни. Его интерес к людям из её окружения — вот, что по-настоящему настораживало. Разговоры об аресте Уилла давно будоражили общественную жизнь, так что узнать об этом можно было и случайно. Но собаки и прочие незначительные аспекты частной жизни Грэма — нет, это была не та информация, что нервом блуждала по социальному организму и могла попасться абсолютно любому; чтобы завладеть такими сведениями, нужно было искать их целенаправленно.       — Ну, для тебя в положении мистера Грэма нет ничего заманчивого, а для меня, может, и есть, — ровно ответила Кей, рассудив, что о её подлинном отношении к ситуации Уилла Корнуэллу лучше не знать.       Тот сдвинулся вперёд, упираясь логтями в стол и задевая свои приборы, и неожиданно обдал Кей своей прозорливостью, словно кипятком:       — Лгунья. Что касается твоих вкусов, — уж я в этом знаток… Я прощаю тебе эту маленькую ложь. Право, я не надеялся, что ты так сразу станешь откровенна со мной… отнюдь… Знаю наперёд, что ближайшие минут… десять ты будешь увиливать. А, вот, по истечении этих десяти минут (держу пари), — Маркус глянул на свои часы, в действительности засекая время; — начнётся наш разговор.       — Что ставишь?       — Наша с тобой игра тем и была интересна, что ставки не всегда озвучивались, не так ли?       — Как ты выбрался? — пожалуй, этот вопрос она должна была задать раньше.       — Хочешь знать, в чём заключается одна из твоих проблем?       — Я спросила не об этом.       — Ты же не всегда отвечаешь на мои вопросы, — Корнуэлл с лукавым выражением отмахнулся от Кей и начал говорить о своём. Говорил он много: — Твоя проблема — в неспособности развивать одновременно несколько сфер своей жизни. Я знаю, о чём говорю, потому что наблюдал за тобой: ты даёшь начало какому-то делу и резко бросаешь его (когда решаешь, что с ним покончено; либо когда оно всего-навсего наскучивает тебе); потом ты берешься за новое, полагая, что те старые, брошенные тобой, проекты в замороженном состоянии будут дожидаться, когда ты вернёшься к ним и соблаговолишь порядочно их завершить. Но ты забываешь, что все твои начиная способны продолжать своё развитие и без твоего участия и контроля. Вынужден сообщить: развитие дел, когда-то оставленных тобой, теперь приняло направление крайне неблагоприятное для тебя. Я — как пример тому (вот тебе и ответ). Ты ведь не думала, что между нами всё кончится так?       — Нет. Не думала, — нехотя подтвердила Кей, догадываясь, что без этого её собеседник не двинется дальше.       Маркус холодно оглядел её. Кажется, его удручала её невовлеченность в разговор; ему будто бы захотелось во что бы то ни стало «вытрясти» из неё хоть какую реакцию.       — И тем не менее, за всё это время ты не предприняла ничего стоящего, чтобы укрепить свои позиции и обезопасить себя… Ах, погоди! Виноват… Ты ведь вернулась к Кроуфорду, — он язвительно оскалился; — это был необдуманный шаг с твоей стороны, но об этом мы поговорим позже, если у нас останется время… Знаешь, тогда (в суде) мне, и вправду, показалось, что я увидел человека, настроенного на исполнение долгосрочных планов. Как ты, должно быть, заметила, я не стал препятствовать тебе в этом, хотя (замечу уже от себя) мог бы!.. Но мне было интересно, что ты будешь делать со всем моим — как именно употребишь. Ты круто рисковала, стараясь присвоить всё себе… Я и представить не мог, что кто-то способен так рисковать впустую.       Корнуэлл раздосадованно выдохнул, повторно наполняя свой бокал, после чего поспешил обременить Кей очередным монологом:       — Кое-кто учил меня, что твоё мнение о ком бы то ни было должно основываться на первом впечатлении, и ни на чём ином. Когда ты встречаешь кого-то нового на своём пути, что-то внутри тебя само заговоривает с тобой; оно общается глубинными реакциями и через них подсказывает, что за существо перед тобой и чего оно стоит. «Животные сенсоры», — как-то так он это называл. Но в обществе, известное дело, заведено быть терпимее к другим и воздерживаться о скорых выводах о них, и на то много причин… Я, признаться, и сам не сразу принял такой подход к оценке тех, кто меня окружал; считал, что эта поспешность унижает в первую очередь мои (!) способности. Но потом, наконец опробовав чужое «изобретение» в исследовании окружающих, я… больше не ошибался… Я обнаружил, что уровень глубины, необходимый для полного понимания субъекта (и его подчинения, если потребуется), достигается лишь единожды — в те первые мгновения знакомства с ним; позже это становится затруднительным, потому как уже сам разум начинает препятствовать предназначению инстинктов… Эти первые, условно, две… может, три секунды — и есть правда о субъекте. Но нужно ещё не упустить эти секунды; успеть дотянуться до правды — коснуться дна комплексов человека, о которых он, зачастую, сам не ведует. Главное: успеть запомнить, сохранить все впечатления о нём… Да, у такого подхода тоже тоже есть свои сложности и нюансы. Чужое сознание выталкивает незванных гостей подобно воде — это обратная сторона мер предосторожности, которыми всё-таки не стоит пренебрегать, если не хочешь «застрять» в другом… К слову, этот твой собачник погружается в других, совсем не оставляя себе кислорода, — поэтому ему удаётся подолгу задерживаться в чужой голове и узнавать так много… Последствия же такой самоотверженности… наглядны. — Корнуэлл посмеялся и приподнял бокал, будто к тосту: — К счастью, это не про нас с тобой и не про наши таланты… Так, к слову пришлось… — зациклился он, и вдруг умолк, задумавшись над чем-то.       — Так, может, ты лучше расскажешь что-нибудь о наших талантах? — пользуясь затишьем, предложила Кей. Она порядком устала от его бредовой болтовник, в которую не имела желания вникать. Но, не имея также возможности совсем удалить себя от неё, решила увести хотя бы самого Корнуэлла подальше от темы Уилла.       — Нечего рассказывать… Своим талантом я раз пренебрег — по твоей милости. Но мне всё ещё хочется верить, что я ошибаюсь теперь, а не — тогда…       — О чём ты? Помнится, чего стою я — ты определил сразу; в то первое мгновение, о котором так много говорил, — Кей усмехнулась, впрочем, совершенно беззлобно.       — Да. Ещё я говорил о тенденции в обществе: воздерживаться от поспешных вердиктов, и что на то есть свои причины. Слушай!.. — почти прикинул Корнуэлл, когда Кей со скучающим видом отвела глаза в сторону, будто искала, чем развлечь своё внимание на ближайшее время. — Это и тебя касается, — она, действительно, начала прислушиваться к нему, но с настороженностью, как к человеку помешанному. — Все мы желаем владеть лучшими вещами — испытанными опытом; зарекомендовавшими себя с надёжной стороны. Это желание естественно, потому что оно определяет качество самой жизни. То же относится к людям, — никому не хочется допускать к себе ненадежного человека. Но иногда мы принуждены довольствоваться теми, кого нам предлагают обстоятельства… Представь, что для какого-нибудь дела (любого) тебе требуется человек. Кандидатов, в силу обстоятельств, немного, — и ты чувствуешь сразу, что никто из них, по правде, ни на что не годится. Все с сомнительными качествами, или даже с их полным отсутствием (есть и такие). Но дело всё же должно быть выполнено — вот она, нужда!.. Нужда в человеке, как в какой-нибудь элементарной кухонной утвари, — с неё и начинается осознанный самообман; начинается подавление тех, разоблачающих на первых этапах всех и всё, инстинктов… В конце-концов, это приводит к союзу разума и нужды. Когда человек вынужден довериться тому, что отнюдь не заслуживает доверия, — он закономерно начинает испытывать тревогу и сомнения; развивается то состояние, при котором сложно двигаться дальше. И тогда разум выдумывает эту успокоительную ложь, усыпляющую сомнения и тревоги. Тебе начинает казаться, что вещь, которая раньше представлялась совершенно непригодной, ещё может тебе послужить… «Здесь я подпилю и уберу лишнее; здесь — соскребу старую краску, и выкрашу всё свежей».       Маркус вскользь глянул на наручные часы. Кей не успела разгадать этот жест к тому времени, как новый поток слов Корнуэлла снова увлёк её за собой. В его речи, казалось, таилось что-то стихийное, — что можно было преодолеть, лишь отдавшись ему всем вниманием.       — С моим характером, — с самокритикой отозвался он; — эта нужда ощущается ещё острее. Я должен из самого законченного бездаря и бездельника выжать максимум пользы, если тот уж попал ко мне в распоряжение; должен всему найти применение; придумать назначение для всякой вещи.       — Ничто не должно пропасть… — в каком-то жутком ностальгическом наваждении почти прошептала Кей; холод безжалостно сковал её грудь, отчего она резко вытянулась всем корпусом, пытаясь устранить болезненный зажим под рёбрами.       — Верно, — поддакнул Корнуэлл, словно бы польщенный тем, что она начинала понимать его мысль. — Я очень не люблю, когда люди, деньги и время пропадают без применения, и так получилось, что ты посягнула практически на всё это. Когда я понял, что мне не выгнать тебя из команды, я обратился к той же хитрости над самим собой и начал выдумывать тебя, чтобы ты сгодилась хоть для какого-нибудь дела; чтобы не пропала без пользы… Конечно, этот обман был неполным (иного бы я не допустил… тогда). Я всегда помнил, что примирение — временная мера. А потом с тобой будет то, что случается с любым материалом, изжившим себя. Но ты начала предпринимать свои меры, и я вдруг подумал, что, переданное мне, «изобретение» ошиблось в определении тебя. Выслушивая твои обвинения в мой адрес в суде, я чувствовал, как мысль о допущенной ошибке укрепляется во мне… Разумеется, на тот момент мне самому (для собственного успокоения) было выгодно признать тебя чем-то большим, чем ты была на самом деле. Согласись, не так унизительно проиграть человеку со способностями, нежели кому-то вроде нашего Сесселера, чей лживый авторитет до сих пор держится только лишь на жалости окружающих и определении чести, которые те сами себе нафантазировали. Но вернёмся к тебе… Как я уже говорил, мне было интересно, в каком направлении ты запланировала продвигать дела, которые я передал тебе… Представь моё теперешнее разочарование.       — Извини. Не думаю, чтобы меня хоть сколько-нибудь беспокоило это…       — Должно беспокоить, — предостерёг Корнуэлл, с ложной надеждой прибавляя; — моя вера в тебя сохраняется лишь благодаря твоим прошлым подвигам… Она была хорошей девушкой, — внезапно перепрыгнул он, понизив свой голос.       Кей не сразу сообразила, о ком он говорил, и чем была вызвана перемена его тона; и начала осматриваться.       Зал ресторана был оживлён: здесь обедали две молодые мамочки со своими двумя детьми — разнополыми одногодками; пожилая супружеская пара; за соседним столиком (ближе прочих к Маркусу и Кей) сидел деловой мужчина, что не мог и за обедом освободиться от решения рабочих вопросов; поодаль от всех гостей расположилась немногочисленная, но шумная компания обеспеченных студентов, — народ разношерстный. Корнуэлл выбрал обстановку нетипичную для своих обычных встреч. Этой живой толпой он словно бы планировал ограничить Кей от каких-то высказываний или действий, а, может, ограничить самого себя.       — Кто была?..       — Нэнси, — небрежно обозначил он, накалывая и отправляя в свой рот обеденный кусок (давно ли вспомнил о трапезе?). — Мы недолго говорили, но я успел оценить её рвение быть полезной, — жаль, не тому человеку… Ты поступила жестоко, передав её в руки тому «зверью». Ты же знала, что они совсем без манер?       — Знала.       — А, что насчёт её родственников? Их ты «убрала» сама, или тоже доверила тем безобразникам?.. Вижу: сама, — Маркус издал притворный возглас изумления. — Пойми тебя после этого… М-да, кажется, смерть миссис Уолш и её старшего сына посчитали явлением закономерным, — что это было?       — Передозировка.       Корнуэлл промокнул уголки рта салфеткой, следом заговаривая прежним нейтральным тоном:       — Знаешь, что я решил для себя, после всего?.. В моём понимании теперь: плохая вещь не та, что плохо выполняет свою функцию; но та, что никак не может определиться — вещь ли она, вообще?.. Из-за таких неопределившихся и происходят беспорядки; нарушается структура. Ты либо выбираешь быть полезным другому, либо — ищешь того, кто будет полезен тебе.       — Используй, или будешь использован, — Кей цинично и слегка нездорово посмеялась над предсказуемым выводом Корнуэлла и его до нельзя претенциозным видом.       — Верно.       — Я, может быть… больше не хочу использовать…       Маркус враждебно оскалился, сдвигаясь всё ближе и ближе к столу — почти налегая на него.       — Из того, что ты вернулась к Кроуфорду, я уже понял, чего ты хочешь. Но к чему это привело?.. Твоя беда в том, что вокруг тебя нет никого, кого бы ты не презирала. А служба презренному субъекту очень изматывает.       — Изматывает, возможно, — но не больше, чем эксплуатация тех, кем ты брезгуешь. Довольно унизительно прибегать к их услугам, не находишь?       — О, не сравнивай. Мы с тобой по-разному понимаем вещи вокруг себя и их свойства. Я хочу сказать тебе, что отказ от одного пути непременно подразумевает следование другому, понимаешь? Это закон, который не уничтожить ни тебе, ни мне: власть над другими — единственное, что может гарантировать тебе неприкосновенность и безопасность.       Кей облокотилась о стол, принявшись растерать свой лоб, который вновь начало подпирать давлением. Корнуэлл же её закрытую позу посчитал свидетельством её желания закрыться в первую очередь от его истин.       — Ты, верно, забыла, как чувствовала и кем определяла себя пару лет назад. Я могу напомнить, или, может, ты этого и хочешь? Готова возобновить то, что было?.. Осторожно, — изумленно протянул он, не встретив со стороны Кей и намёка на протест; — я начинаю думать, что этой готовностью ты помышляешь купить моё прощение.       — Что тебе нужно от меня? — не выдержав, прямо спросила она.       — Мне нужно немногое — только разговор с Кейтлин Эрли, которая не побрезговала воспользоваться самым жалким существом из тех, что я встречал. Мне нужно увидеть глаза, которые, вопреки известному наивному утверждению, прекрасно умеют лгать и, я уверен, любят это!.. У тебя множество масок, но из всего множества на встречу со мной ты почему-то надела именно ту, что тебе наибольше не к лицу!       Никто из гостей ресторана не выдал никакой реакции на шумную пару, и Кей подумалось, что призывающий крик Корнуэлла прозвучал только в её голове.       О, он точно говорил не про то… не про то, что понимала Кей… и она же сама сторонилась этого понимания, как непредсказуемой темноты.       Он не знает (не может знать), но — чувствует…       — Нет… — зареклась она, и в этот момент искренно верила своему последнему слову.       — Что — нет?       — Что бы тебе там ни привидилось — в глазах или в чём-то ещё, — ты этого больше не увидишь.       Маркус несколько минут близко всматривался в её лицо, будто бы надеялся, что по нему ещё пробежит та старая чёрная тень, и что он успеет её поймать. Но всё, что он наблюдал — сплошную непримечательную серость.       Он откинулся назад; снова посмотрел на свои часы и коснулся стекла, совершив непонятный полупрозрачный жест, — словно пытался вычленить какую-то значимую для себя секунду из циферблата.       — Это не ты подставила специального агента Уилла Грэма, — хладнокровно утвердил он. — Но ты знаешь — кто.       Кей отрицательно качнула головой, стараясь поскорее адаптироваться к опасной перемене в настроении Корнуэлла.       — Брось это. Я попросил кое-кого поприсутствовать на слушании дела мистера Грэма; пересказ твоего выступления, признаться, даже немного удивил меня; я подумал, что ты решила сменить манеру… Но это всё же не ты. Твой взгляд постоянно бегал по залу и, в конце концов, всегда останавливался на одном и том же ряду… Так что, это мужчина? Думаю, что да… Познакомишь?       — Это знакомство может не понравиться тебе…       — Позволь мне судить, — безапелляционно пресёк Корнуэлл.       Мысль — острая и конкретная, — возбудившаяся в голове Кей, заставила её губы растянуться в зловещей насмешке…       Она прикрыла глаза, отгоняя от себя соблазнительные кровавые образы, обступающие её со всех сторон… Сколько знала Корнуэлла, — никогда не замечала за ним, такой голой одержимости внешней идеей; он всегда был, при всей его социально-деловой активности, направлен скорее внутрь себя. Что-то изменилось… Кей предчувствовала, что встреча с человеком, которым так внезапно и необратимо оказался заинтригован Маркус, приведёт к катастрофе их всех.       — Маркус, я знаю, что сделала с тобой, и… ты вправе ненавидеть меня за это, — Кей, ощущая за собой обязанность предотвратить худшее, старалась звучать убедительнее и игнорировать выражение лица собеседника, выдающее преждевременное обесценивание всего, что будет сказано ею; — но другие люди здесь не при чём. Если хочешь отомстить мне, — мсти, — но делай это сразу и не затягивай. В твоих играх я всё равно участвовать не буду, потому что мне, действительно, сейчас… не до тебя… так что, прошу… — она так и не сумела закончить, не находя вразумительной формы для своей оборванной неудавшейся просьбы.       — Ты просишь слишком многого, — загадочно подытожил Маркус вместо неё. Подозвав к себе уже знакомую официантку, он попросил счёт; весь внезапно засуетился, как если бы только сейчас вспомнил, что торопился куда-то. — Мне почему-то кажется, что это, — он взмахнул указательным пальцем возле своей шеи, повторяя в воздухе узоры шрамов Кей, которые та больше не видела смысла прятать; — дело рук отнюдь не недотроги-Грэма. Твой новый друг, похоже, не так уступчив и терпелив по отношению к тебе, — каким был я… И, да, то, что тебе «не до меня», я знаю, пожалуй, лучше тебя самой. — Маркус всё продолжал заигрывать с ней между сборами. — Ты в курсе, что Бенни запорол всё, что было вверено ему? Нет?.. Ты показала себя недальновидной, назначив заместителем его перед возвращением к Кроуфорду, хотя в этом случае я могу понять, чем ты руководствовалась. Ты была уверена, что мягкотелый Бен не осмелится слишком своевольничать в твоё отсутствие. Но ты не учла одного: слабости Бена очевидны и доступны не только тебе одной, а теперь — додумывай сама. Мне пора. — Корнуэлл поднялся, попутно отточенным жестом застегивая пуговицы своего пиджака, но, уже проходя мимо стола, приостановился сбоку от него. — Я найду твоего друга, и ты мне в этом поможешь; на свободе, или же из клетки — неважно.       Кей не подняла на него глаз и после того, как он закончил говорить; ничем не отозвалась на его угрожающий тон. Корнуэлл протянул руку к её бокалу (до сих пор полному, потому как за всё время беседы она ни разу не притронулась к нему), обхватил его и прежде, чем Кей успела что-нибудь предпринять, выплеснул содержимое ей в лицо.       — …Ёбанный псих!.. — задыхаясь от ярости и негодования, она вслепую отыскала на столе салфетку, — меж тем успев неловко опрокинуть на пол несколько приборов, — и принялась промакивать ею лицо и шею.       Стоило догадаться, что Корнуэлл не ушёл бы, предварительно не вытворив какую-нибудь грубую бездарную штуку вроде этой.       Подоспевшая официантка взялась за устроенный беспорядок. Кей наконец-то заметила, что взоры большинства посетителей были обращены на её столик. Сама она всё никак не могла отдышаться после свершившейся выходки; вены на её висках забились интенсивнее. Вдруг недавная мысль выстрелила ей в голову, заглушая пульс. Кей наскоро собралась и покинула ресторан вслед за Корнуэллом.       Если он так жаждет встречи с доктором Лектером, она её устроит.

***

      Мысль — столкнуть Корнуэлла и Лектера — казалась необычайно целостной и верной; не оставляющей в сознании простора для протестного маневра. Но по прибытии Кей в дом доктора случилось то, пред чем померкло всякое намерение.       Она надеялась, что ей не придётся так скоро вдыхать тошнотворный запах стерильных целительных помещений. Однако судьба нашла новый жестокий предлог затащить её обратно: Кей едва могла видеть спящую Филлис из-за Джека, своей фигурой заслонявшего супругу от всех и готового защитить её от чего угодно — даже от неё самой… Но не от рака.       Кроме Кей и супругов, в эти тихие пустые минуты в палате находился и Ганнибал. Он и Кей сидели (оба почти неподвижно) в креслах, поодаль от семейной пары, но друг с другом, с момента приезда в больницу и до сих пор, не обменялись и полусловом. Ганнибал порою одаривал её серьёзными, протяжными и… осуждающими взглядами, что служили прямым напоминанием о том хаосе, который она устроила в кабинете доктора, и которого стыдилась теперь… Она снова наставила пистолет на Лектера, и едва ли в этот раз он простит её так скоро…       Но что она могла подумать, застав Ганнибала за неясными манипуляциями с телом бессознательной Филлис? Разумеется, самое худшее… Кей даже не знала, что та больна, и, тем более, не представляла, что Филлис Кроуфорд вот уже несколько месяцев ведёт дружбу с доктором Лектером и беседует с ним в его доме. Да, последнее, во что могла бы поверить Кей, — в то, что её уважаемая подруга однажды решит собственноручно лишить себя жизни, какими бы ни были причины на то.       Джек шевельнулся, предвосхищая первые признаки пробуждения Филлис. Кей, всё ещё не имея возможности видеть её лицо, издалека наблюдала движение её иссохшей руки, нежно коснувшейся опрокинутой головы мужа. Не выдержав этой интимной сцены, Кей опустила собственную голову и изумленно уставилась на свои руки — пальцы и ногти, которые уже долгое время ковыряла нещадно и безотчётно.       Увы, от звуков укрыться она не могла…       — Я здесь, милая… я с тобой…       Голос Джека звучал спокойно, уверенно и с надеждой. Кей с трудом узнавала в говорившем человека, который ещё час назад, когда состояние его жены было нестабильно, выглядел решившимся отправиться в худшем случае вслед за ней… Сколько же сил ему пришлось задействовать, чтобы теперь не показывать Филлис и намёка на недавнее отчаяние.       Ганнибал тем временем поднялся из своего кресла и уже направился к супругам.       — Что ты здесь делаешь?.. — заторможенно пролепетала Филлис, когда он показался перед ней.       — Прошу прощения. Я не выполнил Вашу просьбу, — Лектер говорил учтиво, с сожалением. Но также в его тоне слишком отчётливо раздавался мотив собственной неотвратимой воли. Между пальцами доктора блеснула какая-то монета, которую он следом опустил на подушку рядом с лицом миссис Кроуфорд.       Кей уже поднялась на ноги, когда заметила тяжёлый рывок Филлис, и не сразу поверила увиденному, но хлопок резкого соприкосновения кожи с кожей оказался реален. Стань она свидетельницей подобной сцены ещё два-три месяца тому назад, непременно бы расхохоталась и возрадовалась, что кто-то наконец исполнил то, о чём она лишь грезила. Теперь же было не до смеха. Она ощущала внутри себя только страх, который в свою очередь внушала ей замершая фигура Ганнибала. Сложно сказать, откуда в Филлис взялось столько сил, но от её пощёчины голову доктора даже немного развернуло в бок.       Кей так и не удалось разобраться, что именно напугало её в образе Ганнибала, однако страх её не оправдался. Лектер оставался невозмутим, когда, прогоняемый Филлис, пришёл мимо самой Кей к креслам, чтобы забрать пальто. Упрашивающий взгляд Джека (тем временем утешавшего жену, что разразилась кашлем из-за вредного напряжения) был оперативно разгадан ею. Разумеется, после столь грубой неоднозначной сцены Кроуфорд не мог отпустить без почтительного прощания доктора, который пусть и не избавил его насовсем от главного кошмара, но — отсрочил его.       Догонять Ганнибала не пришлось; выскочив из палаты, Кей почти налетела на него. Он выглядел ещё более задумчивым и сосредоточенным над чем-то, так что она, опасаясь его начала, промямлила первой:       — Ты ещё здесь… Это хорошо. Джек хочет, чтобы ты задержался.       — Он мог не передавать мне это сообщение. Я заметил, что Джек, в отличие от его супруги, не спешил расставаться со мной; вероятно, ему было неудобно объявить об этом вслух в её же присутствии.       Доктор поправил пальто, придерживаемое на логтевом изгибе. Несмотря на его внешнюю сохранившуюся невозмутимость, Кей знала, что такие обманчиво-неброские жесты были присуще ему в те редкие моменты, когда он подлинно был огорчён какими-то обстоятельствами. Похоже, что сегодня не только её настроение отдавало чем-то особенно переломным.       Но Ганнибал всё же маскировал своё настроение лучше неё:       — Ко всему прочему, я не мог уехать без тебя. Если помнишь, твой автомобиль оставлен возле моего дома, — степенно разъяснял он; — а Джек едва ли покинет госпиталь раньше утра.       — Я тоже останусь. Не знаю, правда, надолго ли… Но сейчас я не могу уехать.       — Я прежде не замечал с твоей стороны особой привязанности к миссис Кроуфорд.       Конечно, замечал, — но хотел, чтобы теперь она самостоятельно и в более развёрнутой форме обнародовала эту привязанность.       — Мне сложно объяснить… и сложно говорить об этом, — в который раз за день она не могла решительно донести свою мысль.       — Ты выглядишь так, будто бы чувствуешь вину, — Кей закивала, думая о том, что Ганнибал был близок, но недостаточно… Но он продолжал угадывать: — Вероятно, твоё собственное поведение сегодня в доме тяготит тебя.       — Да, мне жаль, что я повела себя так… как повела.       Дело было, пожалуй, не в одной сегодняшней ситуации в кабинете Лектера. Но именно она стала для Кей чрезвычайно доходчивой иллюстрацией её же безрасудства и мелочности. Не очнись она тогда от своего упрямства, — в тот самый момент, когда Ганнибал убеждал её убрать оружие и позволить ему помочь Филлис, — Джек сейчас бы держал руку покойницы.       Ганнибал, быть может, и верил, что ей было жаль, но он не мог не видеть, что она также не готова обещать, что подобного более не повторится, или что она хотя бы сделает всё зависящее от себя, чтобы этого не повторилось.       — Я едва не сделала кое-что неправильное… подлое, — в отчаянии признавалась она, глядя прямо на доктора, но не видя его перед собой.       Она приехала в его дом с идеей смерти, и смерть встретила её; ей вдруг начало казаться, что Филлис и не была больна — аккурат до той секунды, пока Кей не ворвалась в кабинет доктора Лектера. Она намеревалась употребить его жестокость и изобретательность в собственных целях. Потому что была оскорблена. Потому что хотела увидеть, что будет…       Может, она уверовала в неуязвимость своего доктора, а, может, отнюдь хотела, чтобы тот был убит Корнуэллом, а Корнуэлл — им. Они оба, пожалуй, заслуживали смерти… Но она тоже, и, возможно, больше, чем Ганнибал, потому как он, в отличие от неё, был откровенен хотя бы с собой. Он и в эту минуту продолжал вызывать в ней отторжение, но разгадка этого чувства уже находилась на её ладонях: из-за похожих чувств она уже сторонилась одного человека — Эбигейл, которая вызывала в ней немыслимое и беспричинное ощущение родства.       — У тебя больше нет ничего, что ты могла бы мне рассказать? — Ганнибал ненавязчивым движением остановил Кей, когда та уже собиралась вернуться в палату; похоже, он видел чуть больше, чем ей хотелось бы показать. — Ты нечасто врываешься ко мне без нужды. Поправь меня, если неправ: у тебя было ко мне что-то важное. Если считаешь, что сейчас не время и не место говорить об этом, я не настаиваю. Но я должен знать, что этот разговор можно отложить… Кей? — позвал он, после длительного молчания с её стороны. И она вся встрепенулась от этого обращения — так давно не слышала его из уст доктора.       — Я сегодня узнала о себе кое-что, и оно меня поразило, — отвлеченно заговорила она, с беспечной полуулыбкой разглядывая потолок пустынного больничного коридора. — Я устала так, что меня не хватает даже на злость… Осталось ещё немного сил, самая малость — но только для последнего рывка. Я хочу, чтобы этот рывок стоил хотя бы малой доли того, что я натворила. Всего прошлого мне уже не перекрыть…       — Ты узнала, кто автор той посылки, что так встревожила тебя?       — Да. Но меня больше не беспокоит ни посылка, ни автор…       — Что же тогда? — Ганнибал сдвинулся ближе к Кей; его почти осязаемый взгляд медленно исследовал её черты, как бы прощупивая их и стараясь определить очаг «воспаления».       — Нам лучше не видеться больше, — заявила она; — по крайней мере, без внешней необходимости.       — Под «внешней необходимостью» ты, вероятно, подразумеваешь дела бюро, — Ганнибал снисходительно улыбнулся, очевидно, не приняв её заявление всерьёз. — Могу я узнать причину?       — Я испытываю к тебе то, что мешает нам обоим… Ты как-то рассуждал о людях, которые причиняют боль и вред тем, кого любят. Ты всегда так рассуждаешь, — словно бы говоришь о ком-то третьем… Но я знаю, что ты говорил обо мне.       Ганнибал понятливо кивнул, следом задав закономерный вопрос:       — Этот неправильный поступок, который ты так и не совершила, как-то относился ко мне?       Кей поджала губы, но позволила Лектеру прочесть полный ответ в своих глазах, которые старалась не отводить от него.       — Хорошо, мы обязательно обсудим и это. Я помогу разобраться… — рука доктора вспархнула к её лицу, но Кей быстро уклонилась от неё, не позволив докоснуться.       — Оставь… Ты не сможешь мне помочь, потому что не сможешь понять… Как и я — никогда не смогу понять тебя, — вкрадчиво проговорила она; без обиды и претензии, просто констатировала как факт.       — Ты ведь не думаешь, что я соглашусь с этим решением?       — Согласишься. Конечно, согласишься, — Кей настаивала с чистейшей наивностью, которой, казалось бы, никогда и не было в ней. — Если бы тебе, действительно, было что-то нужно от меня, ты бы это уже забрал.       Не так она представляла себе этот разговор, но, справедливости ради, у неё было не так много времени на обдумывание того, что следовало сказать. Решение возникло спонтанно. Может, именно такой сумрачный разрыв был к лучшему. Ганнибал, однозначно, не поддержал бы её план…       — Смотри: кто здесь… — Джек нехотя убрал пальцы с кисти жены, обращая внимание последней на только что вошедшую Кей.       — Кей?.. Привет, — Филлис, поначалу, кажется, не признавшая гостью, наконец улыбнулась.       Та шагнула вперёд, неловко отвечая на приветствие.       В улыбке больного всегда есть что-то обвинительное и вместе с тем виноватое, — что сложно выносить иному.       Переглянувшись с Кей и получив от неё обнадёживающий кивок дозволения, Джек не без переживаний, но всё же оставил двух женщин наедине.       — Подойди ближе… Надо же! Как хорошо ты выглядешь… чего не скажешь обо мне…       — Это неправда, — Кей мгновенно запротестовала, занимая стул Джека и с неприкрытым почитанием выглядывась в изумительные черты его супруги, которые ничуть не утратили своего достоинства. — Ты — Белла, — всегда ей была… и будешь… Что же до меня, мы просто с тобой давно не виделись.       — Верно. Но я очень рада, что сейчас ты здесь. Ты нужна Джеку; ему нужна… поддержка… Он разочарован мной.       — Нет, — Кей с чувством покачала головой. — Нет. Он не может разочароваться в тебе. Он лишь… напуган случившимся.       — Иногда мне кажется, что он готов видеть меня страдающей, только бы — видеть… И я не могу винить его за это. Нас учат тому, как важно отпускать любимых. Но на практике мы совершенно этому не научены… Нет, я не могу винить Джека. Хотя бы по причине того, что я ничуть не уверена, что на его месте повела бы себя как-то иначе. — Филлис попыталась приподняться на подушке, чтобы занять позу более удобную для беседы, но тут же откинулась обратно, вероятно, отдав свои последние силы пощёчине для доктора. — Я чувствую себя такой слабой… — призналась она, когда падение обратно на подушку выбило из неё протяжный выдох. — То, что я сделала… хотела сделать, — это должно было стать моим последним подвигом, который я хотела совершить во имя себя одной; показать себе, что я не боюсь… Ты сможешь меня понять, я знаю это… Это не только исцеление, — Филлис начала говорить бессвязнее, внезапно проваливаясь куда-то; — не только… Это должно было стать моей главной победой… Я заперта в собственном теле наедине со своим злейшим врагом, который жаждет каждой клетки моего организма и ежесекундно успешно утоляет эту жажду. Мне от него нигде не укрыться, — Филлис улыбнулась — вновь с этим самообвинением. — Я подумала, что люди скорее умирает от страха перед неизлечимым заболеванием, нежели от него самого. Страх пробудил во мне жажду не к жизни, а к смерти. И я почувствовала, что смогу одолеть этот страх, только первой накинувшись на него… Хотя я и продолжала бояться: когда уже решилась; боялась, когда морфий уже был в моих рука и потом — в моих венах; боялась во время прощения с доктором Лектером… Но мысль о том, что страх уснёт вместе со мной, помогла мне не отступить. И потом мне снился такой невероятный сон… В нём я убивала смерть, но и сама погибала. Несмотря на равный исход для обеих сторон, победу всё же засчитали мне, и я услышала голос, который, как мне казалось, я слышала раньше, но не могла вспомнить — где… Он вручил мне награду — возможность вернуться назад и продолжить ту жизнь, которая у меня была прежде, без боли и страха… Но я отказалась от этой награды. Я заглянула в себя и обнаружила, что во мне не осталось места ни для моего жадного врага, ни для страха перед ним… И я перестала ощущать какую-либо разницу между жизнью и смертью, они слились для меня в едином величии.       — Это… неплохо… — Кей, обескураженная рассказом Филлис, не сразу нашла, что ответить, когда та замолчала. — Ты могла бы рассказать Джеку о своих… снах; обо всём, что происходит с тобой теперь. Возможно, ему было бы легче, знай он твоё отношение к этому.       — О, могла бы… Но разве он поймёт?.. Ты понимаешь (и тебя это не пугает), потому что ты была близка к смерти, как и я. Но не Джек… Я и не хочу, чтобы он понимал, ему слишком рано… К тому же, я уже пыталась сказать ему (до всего этого), что готова смириться, — я видела, что он не хотел этого слышать… Мы эгоистичны перед лицом собственной смерти, но также — и перед перспективой потери близких. Смерть твоей сестры была быстрой, — Филлис заговорила неосторожно, бесцеремонно, — Кей знала, что не из намерения ранить. Миссис Кроуфорд лишь находилась одной ногой уже вне своего сознания, и речь её, утратив границы, лилась беспредельно и своевольно. — Это хорошо для неё… Но не для тебя, не так ли? Тебе не оставили времени задуматься над вопросов, которым теперь ежедневно задаётся Джек: страдание любимого и его близость, или его освобождение, но собственное одиночество? Что бы ты выбрала, если бы тебе… оставили этот выбор? Ответ кажется очевидным, пока ты сам не оказываешься перед необходимостью выбирать.       — Я… Господи, я не знаю… — Кей не имела и малейшего представления, что можно было бы ответить на столь неожиданный вопрос; внутри взбунтовалось желание встать и уйти (убежать), но она подавила его. Филлис всё глядела на неё в ожидании, и было заметным, с каким трудом ей удавалось удерживать свои глаза ясными и открытыми; в вопросе о выборе было что-то чрезвычайно важное для неё, и без ответа на него она словно бы не могла понять назначения собственных путешествий вне плоти. — Ты права, я не переживала подобного выбора, и мне сложно сказать… — Кей сдалась, решая говорить; вязкое наваждение от самых ног начало вскарабкиваться вверх по ней… пока не захватило с головой. — Сейчас мне кажется, что на месте Джека (если бы я могла любить как он) я не вынесла бы долго всего этого и отпустила. Но я не хочу лукавить… Я знаю, что после бы пожалела о своём выборе. Вероятно, причина, и правда, в одном эгоизме… Ты сказала, что чувствуешь себя слабой. Но Джек ощущает себя так же; это ощущение растёт по мере того, как ты отвергаешь его участие. В ваших спорах он борется не с тобой, а с тем, что отнимает тебя у него… То, что внутри тебя, — не столько твой враг, сколько его. Джек знает, что не победит, но ему нужно попытаться… Не отнимай у него этого права… ведь ты уйдёшь… а он будет помнить, что ничего не сделал не потому, что не хотел или не мог, а потому что позволил себя обмануть, — она не заметила, как голос её начал дрожать, но, невзирая на это, говорить словно бы стало проще; — обмануть в том, что он не причастен к тому, что происходит с тобой сейчас…       — Он, действительно, не имеет к этому отношения…       — Конечно, имеет… Мы все имеем. Всегда… Я постоянно возвращаюсь наяву в ту ночь, пытаясь вспомнить обстановку и каждую её деталь (погоду за окном; мебель в гостиной; что было съедено на ужин накануне); пытаюсь вспомнить свою самую ничтожную мысль, чтобы понять: почему я ничего не сделала? Почему силой не отняла права на выбор, которого мне не оставили?.. Если бы только вернуться назад… нет, я бы не отпустила её… не отдала бы так просто… Я верила, что смогу существать без неё, — но как можно?.. И причина не только в потерянности, пустоте или одиночестве. Тут что-то другое, нечеловеческое… такое высокое, что мне и не дотянуться до него, но оно само снисходит до меня и постоянно мучает, — Кей обхватила свою шею сзади, сгибаясь всем корпусом и скрывая лицо; — и я чувствую, что сама призываю, но не могу это остановить!.. Моя же природа препятствует этому противоестественному шагу. Мне несколько раз удавалось обмануть и её и себя, но, как и в твоём случае, постоянно вмешивался кто-то ещё!.. — её сгорбленная фигура начала содрагаться в немом приступе.       Филлис успокоительно докоснулась до её предплечья и с виной произнесла:       — Теперь мне вновь страшно — за тебя.       Кей молча перехватила её холодную руку и приложила к своему разгоряченному лбу; Филлис почувствовала кистью нездоровое тепло её тихого смеха.       — Да, такое часто случается… Страх заразен. И, если ты не боишься за себя, то обязательно — за кого-нибудь другого, — заключила Кей, с резкой переменой на лице, ознаменовавшей мрачное веселье; глаза её, несмотря на недавнии содрагания, оказались совершенно сухими.       — Довольно. Я больше не хочу говорить о смерти. — Филисс почти потребовала вдруг (устало и одновременно решительно): — Я хочу послушать про жизнь. Расскажи мне что-нибудь из своей.       Едва ли миссис Кроуфорд, погружаемая в дремоту, помнила, что для Кей, беря в расчёт специфику её работу, — говорить о своей жизни всё равно, что говорить о смерти. Тем не менее, она не смогла не уважить больную подругу и принялась за рассказ; старалась вспоминать самые невинные и беспечные моменты, а некоторые и вовсе выдумывала. Наконец дыхание Филлис полностью выровнялось. Кей склонилась над ней, убеждаясь во всех признаках, овладевшего ею, сна.       — Ты не ошиблась, я, и вправду, могу понять тебя, — Кей продолжила говорить (чуть тише, чем прежде), уверенная, что следующие её слова запомнит только ночь. — Я, так же как и ты, ожидаю своего последнего подвига. Твоему помешали, но моему — могу помешать только я… Ты была права: страх не оставляет и после принятия решения. Мне страшно от того, что это случится; страшно от мысли, что оно может не случится… что я передумаю и отступлю… Мне нужно ещё немного времени — не для того, чтобы надышаться, нет. Я должна всё продумать, чтобы получилось правильно. Если одного моего слова, даже против себя самой, окажется недостаточно, потребуется поддержка действительных доказательств, — чёрт, никогда бы не подумала, что это станет для меня проблемой… Если же всё получится… меня возненавидят, и Джек тоже. Он, скорее всего, ни о чём тебе не расскажет; не захочет волновать, или чтобы ты была разочарована во мне… Но я знаю, что такого бы в любом случае не произошло. Ты поймёшь меня в той же степени, что и я — тебя. Я ведь не прощения ищу… Я знаю, какой меня видят, — тот же Ганнибал. Он всё видит и при этом не осуждает, но он не понимает, что от принятия мне только хуже… будто бы никто уже (даже он) не ожидает от меня ничего, кроме дурного. Я же, как и ты, просто хочу показать себе, что не боюсь быть другой… Дело только в самовнушении, так ведь?.. Что если мне удастся внушить себе, что я способна принять ответственность не только за свои действия, но и за чужие? О, доктор будет недоволен, но, в конце концов, этот мой шаг ему только на пользу… Корнуэлл — этот самовлюбенный гад, несомненно, решит, что я сделала всё ему одному назло; пошла на опережение. Но я не будут злорадствовать хотя, не смею отрицать, что меня это веселит. Если он однажды решит навестить меня (зная его характер, это возможно), я лишь улыбнусь так, как сейчас, — улыбнусь ему и своей новой, но куда более оригинальной шутке над ним… Они будут презирать меня, но не смогут не восхищаться. А это самое болезненное, знаешь? Восхищаться тем, кого презираешь всей своей нищей душой…       Слева возникло движение. Кей резко обратила свой взор туда, жестом наказывая вести себя тише. Впрочем, в том не было необходимости. Джек проник в палату почти бесшумно.       — Извини, я задержался. Говорил с врачами… — начал объяснять он, но, глядя на Кей, осёкся. — Всё в порядке?       — Да, конечно, — немедленно ответила та, уже поднимаясь со стула, чтобы освободить место для Джека. — Спокойных снов, Белла.