Бесполезность плоти

      Доктор Лектер слукавил, когда сказал Кейтлин, без предупреждения заявившейся к нему, что он не ожидал с её стороны столь скорой измены своему же решению.       — Обстоятельства, — лаконично бросила она тогда, не предпринимая ни единой попытки объясниться конкретнее.       Провожая её в свой кабинет — неизменную обитель их не всегда взаимных откровений, — Ганнибал с невидимой сухой ухмылкой подметил, что его гостья была ещё более несговорчива, чем в прошлый раз, в больнице, несмотря на то, что сегодняшняя встреча была инициирована ей самой; со стороны она выглядела даже несколько смущенной чем-то, до сих пор не высвобожденным головы, или же только отыгрывала это смущение. И, когда Ганнибал как бы мимоходом поинтересовался о том, как прошли похороны мисс Катц, лицо его неформальной пациентки (в случае с её диагнозом, и вправду, было бы практичнее избегать каких бы то ни было имён) моментально и принудительно окаменело — так, что, казалось, никакой эмоции более нельзя было извлечь из этих черт. Определенно, в дни, что они не контактировали, она тем и занималась, что совершенствовала свою игру, и повод для столь спонтанной деятельности, не сопоставимой с ранним упадком, известен был им обоим.       — С чего ты взял, что я присутствовала на них? — она закурила, справляясь с тяжёлой зажигалкой лишь раза с четвёртого — этот и прочие невзрачные жесты, так или иначе выдающие её нервозность, рассказали доктору о том, что в сию минуту пред ним сидела не совсем Кейтлин.       Проанализировав всё то, что происходило с ней в последние недели, Ганнибал объяснил себе не только тот «грубый каприз» в больнице, но и многое другое, с разных сторон касающееся поведения мисс Эрли, чьи выходки и прежде трудно поддавались логике среднестатистического обывателя. Начать, пожалуй, стоило с того, что её никому не нужный, поистине смешной шаг — добровольная сдача с повинной — был разоблачен доктором ещё на порах зарождения в её измождённом сознании. Похоже, что «светлые» помыслы оказывали на неё ещё более деструктивное воздействие, чем порочные, — свежее замечание, и ещё один штрих к портрету Кейтлин Эрли; или же, уместнее было бы сказать, ещё один фрагмент клинической картины, которую продолжал составлять доктор, уделяя тому едва ли не всё свободное время.       Картина та всё ещё была смазанной и во многих местах противоречивой, но Ганнибал предчувствовал: ещё немного — он доберётся до источника и угармонирует всё то, что пока ускользало от него в хаосе; ускользала сама Кейтлин. Соблазнённая какими-то новыми нежизнеспособными идеалами, она всё безотчётно искажала людей вокруг себя; неверно истолковывала их поведение и мотивы, и, по-видимому, опиралась на недостоверные наброски окружения, составляемые её воспалившейся фанатичностью.       — Твоя одержимость поисками тела Эбигейл в Миннесоте дала мне основание полагать, что прощальные церемонии имеют для тебя не последнее значение, — слова Ганнибала шествовали ровным самостоятельным строем, пока сам доктор находил куда более занимательным невербальный диалог; его собеседница неосознанно и беспрестанно сыпалась интригующими, почти что незримыми сообщениями. В конце концов, самые интересные разговоры между ними всегда происходили без слов.       Ганнибал давно как умел различать ту секунду, когда случался «переход». Не помешало бы, конечно, разработать индивидуальный метод, что позволил бы ему всецело контролировать «замещение» — эта задача не должна была доставить много трудностей; большинство триггерных точек мисс Эрли он уже изучил, с частой периодичностью надавливая на них по сей день.       Последних событий было достаточно, чтобы уже начать формировать определенные выводы, касательно её психологического положения: «функциональное Я» Кейтлин, или, как больше нравилось говорить Ганнибалу, её «сфабрикованное Я», предпочитающее называть себя Кей, уже слепо предчувствовало свою наступающую неисполнительность. Участившиеся срывы и предприятия, ничуть не обоснованные настоящим положением её дел, тому подтверждение. Ко всему прочему, Ганнибал заметил, что избыточное ощущение риска (как оказалось), в отличие от большинства живых существ, приводило Кей не к усиленной концентрации внимания, а отнюдь к почти что полной дезориентации. В перспективе собственного измерения она, должно быть, действовала логично. Но логика подобных субъектов обыкновенно имела немного общего с тем, что узаконено реальным.       Среди коллег доктора Лектера и специалистов смежных отраслей уже давно шумела теория о том, что почти все известные психологические расстройства — по своей сути ничто иное, как механизмы защиты — одно безумие, произведённое, чтобы обезопасить от другого. Как сам Ганнибал однажды заметил покойному Франклину: не будь тот невротиком, дела его обстояли бы куда хуже. Тяжело было бы сказать, кому из двух пациентов доктора повезло больше, но механизм защиты Кейтлин, однозначно, отличался сложностью и многослойной структурой. Её субличность, будучи производным её расстройства, сама по себе являлась довольном мощным производителем лжи, которой вполне бы хватило, чтобы построить новый мир — свой собственный. Однако мисс Эрли по незнанию ограничивалась малым.       Какая жалость, что доктор Дю Морье оставила его так спонтанно. Ганнибал с неподдельным удовольствием побеседовал бы с ней о продвижениях в его личном исследовании расстройства множественной личности. Со дня их последней беседы он успел обнаружить несколько ошибок в домыслах самой Дю Морье. «…Временами её ведут низшие чувства — такие как жестокость. Если таким образом о себе заявляет второе Я, риску подвержены все…» Что ж, ей, должно быть, было бы интересно узнать, что опасность представляло не «второе Я», но наоборот… Сам Ганнибал, похоже, в тот день был близок, предположив, что Я, находящееся ниже уровня бодрствования, стремилось докончить дело. Что за дело — пока представлялось смутно.       Но кое-что на сегодняшний день было известно доктору: Кейтлин уже давно как самоустранилась от удовлетворения потребностей и нужд своей физической оболочки; в отличие от субличности (Кей), она имела возможность существовать беспечно, в относительной безопасности — в таинственной герметичной среде, обособленной и охраняемой от раздражителей внешней; «к жизни» же она предпочитала возвращаться лишь в минуты простых удовольствий. Бремя сохранения дееспособности Целого было возложено на Кей, и в виду этого её недоверчивость и агрессия были закономерны; она принуждена каждодневно доказывать свою пользу для целого, тем самым оправдывая своё существование. Но её методам, определённо, не доставало утончённости.       Ганнибалу в некотором отношении даже было жаль этого «получеловека» напротив него. Как и всякий организм, которого когда-то наделили самосознанием, индивидуальностью, внушили ему ощущение самости, — Кей была не в силах принять свою вторичность; принять то, что её жизнь заимствована у другой — той, что в каком-то смысле и являлась центром их общего внутри сознательного пространства.       Как уже было сказано, Ганнибал быстро приспособился различать их. Он также заметил одну тенденцию за Кейтлин: она любила порой выдавать себя за вторую, имитируя её поведение, и таким образом заигрывала с окружением, по-видимому, находя это невероятно весёлым. Разумеется, она намеренно выдала доктору своё присутствие через подпись на бланке с тестом, но отчего-то пока не спешила говорить с ним от своего имени — явно не из страха или робости. Хотела заинтриговать его, определив их косвенное общение как новое развлечение для себя.       — Я уже видела Беверли, до похорон. К тому же, её хоронили в закрытом гробу. Джек настоял, чтобы её семья не увидела тела… Он считает, что анонимное сообщение с адресом обсерватории мне отправила Лаундс. Для чего бы?.. Я ведь знаю, что это был ты… Ты хотел, чтобы я увидела то, что ты сделал, до вмешательства экспертов.       — Прежде, чем кто-либо донёс бы тебе вольную интерпретация случившегося с мисс Катц, — невинно поправил доктор. — Какой бы болезненной ни была правда, неосторожная ложь, пусть и во благо, может ранить больнее.       — Во благо… — ядовито протянула Кейтлин, но в глазах у неё виднелся частый вопрос: почему она?       Простой вопрос… и одновременно сложный. Ганнибал мог бы ответить на него по-разному хотя бы потому, что и причины для убийства Беверли Катц перед ним стояли разные. Но мазахистичная натура Кейтлин, непременно, жаждала услышать именно ту, что прямо относилась к ней самой, а конкретнее — к её последней выходке с попыткой разрыва между ними. Несчастная наивность так не шла ей, по крайней мере не в тот раз. А ведь он предупреждал её, но она осталась глуха ко всему. Едва ли она понимала, что, чем сильнее она усложняла его задачу, тем более радикально он был вынужден действовать.       Справедливости ради, не все те ситуации, когда агент Эрли оказывалась на грани, были напрямую смоделированы самим Ганнибалом, однако, что также было бы некорректно не взять во внимание, почти каждую из тех ситуаций он впоследствии адаптировал к собственному плану. «Я говорю «умри», то есть вкуси смерть, как если бы она существовала на самом деле». Он мудро позволил Кейтлин вкусить смерть неоднократно, но единственно для того, чтобы по возвращении к жизни она сохранила этот вкус на языке, запомнила его; запечатлела несокрушимую правду в недрах своего сознания — правду о том, что всё конечно, и она не станет исключением… если только не обратится к нему. Ганнибал прогнозировал, что эта навязчивая мысль о своей уязвимости и незастрахованности перед известным исходом ослабит её защитный механизм, который, объективно, справлялся со своей основной задачей всё хуже. Прогноз оправдался, но, надо признать, доктор Лектер не был полностью удовлетворён текущим этапом своего плана, потому как тот открывал новые риски.       И большая часть этих рисков происходила, что не странно, как раз из дуализма природы мисс Эрли: едва ли не все её внутренние метаморфозы в равной степени как приближали самого доктора к его конечной цели, так и отдаляли от неё. Испытав не единожды угрозу своего исчезновения, Кей наконец закономерно (хотя и бессознательно, в чём Ганнибал был уверен) предприняла попытку обеспечить себе символическое спасение, которого, в её же представлении, могла достичь через признание наблюдателей — таких как Джек Кроуфорд, — что в свою очередь должны запечатлеть её «героический шаг» — замену Уилла собой. Доктора Лектера, возможно, и тронуло бы это смелое отчаяние, если бы только оно не было противопоставлено его личным интересам; попади она под надзор правоохранительных органов, ему было бы… проблематично продолжить начатое.       Итак, возникшая ситуация оказалась многоуровневой. Однако же на одном из этих уровней Ганнибал, как он полагал, обнаружил корень противоречия некоторых идей Кей. Насколько он помнил, она несколько раз — прямо или косвенно — признавалась, какой ужасающее впечатление на неё производила перспектива физического заточения. Этот её страх, возможно, превосходил страх смерти, хотя Ганнибал всё же склонялся к тому, что эти два страха для неё были зеркальны — отлучение от внешнего мира равно смерти для него.       Выходило, что, имея такую монументальную цель как сохранение целого, она решилась на действие, абсолютно несопоставимое с первоначальной целью. Ганнибал думал, что конфликт мотивов был отчасти спровоцирован и произошедшим с Беллой. То событие поработило Кейтлин своим мрачным очарованием, вследствие чего она охотно сдалась заблуждению о символическом спасении через растворение в своём страхе. Не иначе, как поступок Беллы указал ей «выход»: укрыться от всех своих многочисленных тревог в объятиях одной — самой могущественной. Да, надо полагать, именно инцидент с миссис Кроуфорд по-новому запустил в Кейтлин инстинкт смерти, к которому она и без того была наклонна. Её неосмысленность вновь угрожала его надежде. Разрушение личности путём проникновения в недра основного страха — разумеется, этот этап терапевтического плана был неизбежен. Но по расчётам доктора наступить он должен был многим позже, — не ранее, как сам Ганнибал подготовит всё для того, чтобы процесс разрушения прошёл наименее травматично для физической оболочки.       — Для начала хочу подчеркнуть, что я не имел и толики негатива по отношению к мисс Катц, потому при иных обстоятельствах я бы предпочёл избежать этой жертвы. Она приехала ко мне ночью, после того, как мы с тобой простились в больнице…       — …С чего бы ей приезжать к тебе, да, ещё и так поздно?       — Моя кандидатура в качестве слушателя и советчика была выбрана, исходя из совокупности факторов, подробно говорить о которых мисс Катц не стала. Полагаю, определяющим фактором всё стало то, что именно я сопровождал тебя в поездке в Миннесоту.       — При чём тут наша поездка?       — …При том, что она, а, если говорить конкретнее, наше непродолжительное общение с мистером Трэвисом оставило после себя любопытные следы, впоследствии обнаруженные твоей коллегой. Как ты знаешь, долг обязывал её сообщить о том Джеку. Но прежде мисс Катц хотела пообщаться с тем, кто был более осведомлён деталями твоего недолгого путешествия. Мне жаль… Но мне не удалось достаточно истолковать улики в пользу твоей невиновности, и я был вынужден пойти на крайние меры. — Почему мисс Катц? Хотя бы потому, что ему понадобилось привести Кейтлин в чувства до того, как она совершит непоправимое; ему нужно было перенаправить её инстинкт смерти на кого-то из вне, тем самым преобразовав его в инстинкт убийцы. Тайное проникновение любопытной «пташки» в его дом пришлось кстати.       — Значит, всё снова для моего блага, — искривлённое лицо Кейтлин преисполнилось необъятным отвращением: к себе; к доктору; к ужасающей гармонии их симбиоза.       Если считать благом исцеление от жизненной лжи — тот самый миг, что должен был замкнуть цепочку всех их движений и побуждений относительно друг друга, — пожалуй…       — Я рассказал тебе это не затем, чтобы ты возложила вину за случившееся на себя.       Увы, но правда была такова: если бы доктор и в действительности пожелал избавить её от всякой вины здесь и сейчас, и употребил бы для этого весь свой опыт и всё своё воображение, вряд ли бы ему удалось это предприятие, в чём он, оставаясь трезвым при всём соблазне опьянеть от своей гордыни, отдавал себе полный отчёт. В её случае вина была одним из ресурсов функционального Я, которому было делегировано множество задач. Кей неоднократно проговаривалась о своём отношении к вине, как к одному из аспектов человеческой жизни. Активное обесценивание данного чувства с её стороны свидетельствовало о наличии акцентуации. Ганнибал вполне допускал, что через смех и цинизм она пыталась понизить значимость источника, у которого состояла в грубом рабстве.       Патологическое чувство вины, преследовавшее Кейтлин повсеместно, отчасти было воспитано воспоминаниями об убитой сестре, и, как следствие, являлось разбитым отражением того самого происшествия; его осколки, отражающие теперь и неприятности настоящего, приумножали власть прошлого над изрезанным разумом и тем искусственно обостряли текущие переживания.       Среди прочего примечательным было и то, что память о Карле, будучи одним из катализаторов чувства вины, по совместительству представляла и ту опорную связь, что всё это время удерживала оба Я Кейтлин в относительном согласии. Появление Эбигейл в её жизни всколыхнуло давний внутренний конфликт, который, по убеждению Ганнибала, также был заложен в фундамент характерологической лжи его пациентки. Решение такого конфликта в пользу одной из сторон должно было привести к окончательному расколу.       — Ты сам сказал, что был вынужден… С твоей стороны это была необходимость; с моей — неосторожность. Кто виноват в том, что свидетелем моей неосторожности стала Беверли?.. Если не ты, то я… — с неуместным самодовольством протестовала Кейтлин и будто бы силой вырывала из рук доктора болезнетворную ношу ответственности, возвращая всё себе. Она вдруг умолкла, случайно обжёгши пальцы о горячий фильтр тлеющей сигареты. — Я помню: ты говорил мне тогда в хижине, чтобы я была аккуратна с Джеком и остальными впредь… Я не справляюсь одна, — короткая фраза словно бы была неудачно вырвана из середины какой-то длинной витиеватой мысли; — то, что для моего смирения перед этим фактом потребовалось умереть ещё одному человеку… убивает меня саму.       Флегматичная полуулыбка доктора должна была её насторожить.       — Чего же ты ожидаешь от меня?       — Исполнения обещанного — помощи.       — Сформулирую иначе: можешь ли ты положиться на помощь человека, которым, по твоему же заверению, никогда не будешь понята вполне?       Лицо её вдруг раздалось волнами на это замечание: раздражение скоро возвысилось над растерянностью, пока наконец всё это эмоциональное многообразие вновь не улеглось, и бледная непреступная гладь плотно накрыла его, маскируя.       — Вот оно что… Так ты собрался наказать меня, преподать урок, — знакомое ехидство заискрило в тоне Кейтлин; — за то, что слишком долго пренебрегала твоим энтузиазмом.       Ганнибал тут же поднялся и, чувствуя, пригвождённый к его спине, укорительный взгляд, направился к рабочему столу, — тем как бы без слов сообщая, что назревающая претензия ничуть не была интересна ему.       — Ты сама наказываешь себя, Кейтлин, — ленно парировал он, не оглядываясь; — прекрасно справляешься с этим и без постороннего вмешательства.       — Видишь: никто не знает обо мне столько всего, сколько знаешь ты… Тогда ты должен был понять и то, что значит для меня — принять помощь другого, — и не осуждать за то, что я упрямо пыталась уклониться от этого.       — Принятие посторонней помощи для тебя равно признанию чужого контроля и своей собственной несостоятельности — я знаю, — вместо неё окончил Ганнибал; обойдя свой стол, он остановился перед ним и, опёршись на него, принял незатейливую вальяжную позу, тем не менее раскрывающую его фигуру в каком-то угрожающем масштабе. — Но обязан напомнить тебе, что ключевым предметом нашего разговора сейчас является не то, насколько глубоко и обширно моё понимание происходящего с тобой. Мне важно, чтобы ты не только осознала, но и добровольно примирилась с потребностью в моём участии.       Кейтлин справедливо возразила, очевидно, ссылаясь на до сих пор не выданное, несмотря на её настоятельные просьбы, психологическое освидетельствование:       — Помнится, раньше для тебя не было в приоритете моё искреннее согласие на терапию. — Протяжный смешок раздражения смешался со стуком её каблуков, когда она, по примеру доктора, оставила своё место и двинулась к нему самому, словно бы продолжение этого разговора никак не могло состояться без возобновления напряженного зрительного контакта между ними.       Ганнибал видел, что все её мысли были подчинены какому-то новому, тщательно скрываемому от него, замыслу. Но, несмотря на попытки мисс Эрли к конспирация, доктор умело читал эти самые мысли по каждому микроскопическому движению её конечностей и черт.       — Беверли была тем редким человеком в моей жизни, который видел меня. Не думаю, что я заслужила зваться её другом, но она была другом для меня. И, даже принимая свою ответственность за её смерть, я должна бы возненавидеть тебя.       — Но?.. — Ганнибал заинтриговано улыбнулся, когда Кейтлин наконец оказалась вплотную к столу — единственной преграде между ними.       — Но, признаюсь, не ненавижу, к своему же недоумению, — легко, на удивление, подытожила она. — Я ведь уже тебе говорила: меня стало так мало, что не хватает даже на ненависть.       И снова она смешивал ложь с правдой, пытаясь напоить его этим классическим коктейлем, хотя бы раз в жизни испитым каждым. Приём давно изведанный, потому столь ненадёжный, — он мог бы успешно сработать на ком-то вроде Джека Кроуфорда, но не на нём, и Кейтлин должна была знать это, пожалуй, как никто другой.       — Ты хочешь, чтобы я помог тебе восстановиться и вернул тебе способность ненавидеть меня? — Ганнибал начинал неподдельно веселиться, откровенно поддаваясь ей; зная также, что она в свою очередь непременно разоблачит его поддавки. Он всё продолжал пристально следить за ужимками на её припухшем, вероятно, после поминального распития спиртного, лице.       Иллюзия её эмоциональной безучастности к гибели агента Катц, которой она пыталась обмануть Ганнибала, была разбита о сам факт появления Кейтлин в его доме. Вина и ненависть к себе однажды почти опустошили её, тесно подвинув к краю, и только перенос этих чувств на другого мог способствовать восполнению сил для совершения новых действий. Ганнибал знал, что ни одна частица её существа не смогла бы проигнорировать, щедро протянутый им, стимул к жизни. Да, он хотел, чтобы всё происходило иначе, но, если любовь и зарождающееся доверие отнюдь отталкивали Кейтлин от него, пускай ненавидит, и этой горячей ненавистью намертво прикуёт себя к нему; по мере роста и развития её деструктивных идей по отношению к нему, она сама, несомненно, будет всё сильнее фиксироваться на своём докторе, добровольно сделавшимся объектом переноса.       — Я уже не знаю, чего хочу. — Ганнибал со страстным волнением следил за её рукой, бесцельно бродящей по его столу и ненадолго задерживающейся то на одном предмете, то на другом. Кейтлин запнулась, когда её пальцы как бы случайно избрали точильный нож и заскользили вдоль лезвия, будто проверяя его остроту. Доктор не стал предупреждать, что все его инструменты всегда безупречно заточены, и скоро почувствовал знакомый возбуждающий аромат. Глаза Кейтлин налились красным. Рука её не спешила расставаться с ножом, и Ганнибал уже предвкушал её следующий шаг… Но она лишь тихо выдохнула, словно успокаивая себя; с рассеянным видом вытерла порезанный палец о рукав блузки и совершенно бесстрастно возвестила: — Я больше не способна сама что-либо решать, а ты… Ты всё это время вёл себя так, будто в точности знал, что мне делать…       — Я и сейчас знаю. ***       Все её скромные пожитки наконец были перевезены — Ганнибал не хотел более тянуть с этим. Кей заметила, что его повадки едва ли изменили свой тон: занимаясь её устройством на новом месте, он вёл себя и обращался с ней так, словно бы в своих мыслях уже не раз переживал опыт их сожительства, и ощущал себя в этом до неприличия уверенно. Чего нельзя было сказать о Кей. Кажется, она положила начало новому проклятому циклу: однажды, обзаведясь одной зависимостью, она самонадеянно шагнула туда, где властвовали вражеские соблазны — история повторялась. Надо признать, Ганнибал успешно «подсадил её на себя», и, похоже, именно тем, что практически при любых обстоятельствах, всегда тонко и ненавязчиво, подавал ей удобных предлоги для самооправдания, в котором она часто нуждалась.       Она чувствовала за собой, что ещё не совсем трезво осознавала своё новое положение. Симптомы её больной, заведомо обречённой, надежды всё ещё отравляли её и дурманили разум, застилая его тоской… призывая вновь отлучиться от реального. Но ей нужно было оставаться здесь. К тому же, ей следовало ответить честно хотя бы себе: в каком бы направлении она отныне ни двинулась — к смерти, к суду, или же к беспамятству, — Ганнибал без голых угроз и широких видимых жестов, а лишь одним своим магнетизмом возвратит её обратно — туда, где уже давно уготовлял для неё худшее, и она это предчувствовала.       Его садистская игра, по-прежнему придерживаемая хрупких рамок утончённой формы, в сущности становилась более зверской и изощрённой. Когда Ганнибал настоял на том, чтобы она спустилась к ужину, приготовляемому им под смешным предлогом празднования новоселья, Кей окончательно убедилась, что правила игры ужесточились. Ему было мало того, что она воочию увидела плод его надругательства над телом и личностью Беверли… Он желал, чтобы она видела и то, как он будет утолять алчность своих губ плотью, не так давно принадлежавшей небезразличному ей человеку; желал, чтобы она ещё раз окунулась в своё бессилие.       Комната, отведенная ей, уже была знакома Кей и приводила ту в ещё более угнетённое состояние одним своим видом. Плотные шторы закрывали от глаз холодный вечерний сумрак, но очертания окружающих предметов достаточно различались и в полутьме. Здесь стоял своеобразный аромат — сладкий… ванильный… Он отягощал дыхание и словно бы оставлял липкий смоляной отпечаток на кольце глотки. «Полагаю, твоё проживание здесь будет наиболее комфортным». Конечно, — с чёрной иронией подумала Кей и, подойдя к убранной кровати, не сгибаясь, кончиками пальцев коснулась шёлковой постели. В груди что-то снова заныло с горьким томлением. Кажется, это никогда не кончится…       «Я желала… чтобы она исчезла…»       Кей пугливо отдёрнула руку; предплечье ответило на резкое движение болью, причину происхождения которой она не помнила (в конце концов, она всегда была неуклюжа).       «Та преступная часть тебя, которая помогала проявлять изобретательность в расследованиях, начала вытеснять все прочие качества… что в конце останется от тебя?..»       Хватит… Она не знала… До сих пор не находила ответа на вопрос, заданный Беверли во время их последнего полноценного разговора. Ей просто хотелось вернуться назад; оказаться в каком-нибудь баре с Бев хотя бы на минуту — так наивно, мелочно, но… да, ей страстно хотелось вернуться к тому малому; убежать от всякого смысла.        »…Я бы не хотела это увидеть…»       –… И не увидишь… Ты уже ничего не увидишь…       Дикий, казалось, беспредметный ужас неожиданно перехватил её дыхание, заставив согнуться. Неотступный окружающий полумрак поглотил в зачатке истерику и плач навзрыд, оставляя страдание молчаливым. Только ли подругу она оплакивала?.. или же и свои бренные ненужные чувства, которые была готова запереть в клетке, лишь бы они не навредили тому, кем были вызваны. И чем он отплатил ей? Отверг её добровольную жертву — пусть и жалкую, по-своему гадкую, смешную, но такую нужную; предал её жестокому позору в собственных глазах, отправив на казнь другую. Эбигейл, теперь и Беверли — что могло унизить её больше, чем правда о двух этих смертях? Он знал — ничего -, и бесцеремонно вскрыл обе правды разом.       Как сильно она теперь жаждала заточить и в его груди и страсть и скорбь, и ненависть и страх — всё, только бы почувствовал… хотя бы немного приблизился к тому отчаянному пику, на который человека возводит его собственная многогранная природа. Да, её доктор многолик, но всё его разнообразие направлено будто бы только во вне… Внутри же температура его чувств едва ли когда-нибудь колебалась.       Он вёл нарочито светскую беседу, которая со стороны Кей поддерживалась лишь автономными односложными репликами. Звуки его голоса были по-прежнему гипнотически-привлекательными, но не было в них ничего человеческого, как и в чарующих, одиноких и монотонных завываниях ветра за высокими окнами столовой.       — Смелый вкус, — между прочим Ганнибал не переставал хвалить собственно приготовленное блюдо, тем самым заставляя Кей невольно обращать свой воспалённый взгляд на душистые изыски в его тарелке.       Сколь бы мучительными ни были эти мысли, она не могла прекратить думать о том, что в один из таких вечеров Лектер точно так же, с таким же довольством поглощал и плоть Эбигейл, параллельно продолжая лгать о своих трепетных чувствах к ней.       «Клянусь, ты откусил больше, чем сможешь проглотить», — не в силах остановиться, мысленно повторяла она, рискуя тем, что эти мысли станут известны и Ганнибалу. И только образ Уилла, как якорь, смог уравновесить её разум на время бури.       Мистеру Брауэру пришлось всерьёз похлопотать, чтобы в срочном порядке организовать их ночное свидание в психиатрической клинике. После прошлых тщетных попыток поговорить с Уиллом, Кей не была готова к тому, что в этот раз он согласится принять её, о чём отрыто сказала ему — тем отчасти пыталась и неловко оправдать затянувшееся молчание со своей стороны. Уилл непроизвольно дёрнулся, когда объяснял своё внезапное снисхождение к ней «изменой обстоятельств»; цепи, что приковывали его руки к столу, тогда издали противное лязганье. Она ведь просила надсмотрщиков снять их хотя бы на время беседы.       «Ты тоже пришла затем, чтобы спросить меня: кто убил Беверли?» — вряд ли ещё хоть что-нибудь могло пристыдить её в ту минуту так, как это предположение Грэма, озвученное им со злым отчаянным надрывом. О, она уже знал — кто — и пришла только для того, чтобы выведать: какая нужда толкнула Беверли прямиком к Лектеру? Но Уилл, единожды уже преданный свой заклятой напарницей, не стал бы говорить с ней о чём-то подобном, не обнажись она первой, и Кей это понимала… И к этому уж была готова, как ей казалось, но некоторое время её ещё душило собственное невольное молчание; какая-то часть её никак не желал слушаться и пыталась оттянуть миг заготовленного душеизлияния. Уилл же прочёл нерешительность Кей по-своему и сухо заверил её, что прослушки доктора Чилтона не имели доступа к этой комнате.       Способствовало тому заверение Уилла, или же только её одиночное усилие над собой, — Кей выложила всю правду о себе и о Лектере, о чём в глубине души грезила давно (слишком тяжёлой ношей оказалась тайна их порочного союза); рассказала о своей зависимости, которой в истории было не избежать, потому как именно этот неприятный факт её биографии послужил Ганнибалу в качестве первого рычага давления на неё; нельзя было не рассказать и о Трэвисе. На все подробности, отведённого им, времени не хватало. Ношу самого Уилла, как оказалось, эта исповедь ничуть не облегчила. По некоторым его реакциям, Кей поняла, что о многом он и сам догадывался, но детали всё привели его в смятение. Первое время он, похоже, всё ещё подозревал Кей в какой-нибудь подлости: к примеру, что она была подослана Ганнибалом, дабы поиздеваться над Грэмом через ложную надежду на возобновление союзнических отношений с напарницей. Однако явно своих подозрений он так и не выказал.       После Кей ещё долго помнила, как он смотрел на неё тогда — будто бы вопрошал: что ему делать со всем сказанным ею? Вероятно, он также предполагал, что она, приготовляясь говорить обо всём, для себя уже имела какое-то представление о том, каким образом эти сведения должны были послужить Уиллу. Он ошибался. Потеряв свой хрупкий фальшивый ориентир, Кей больше не видела смысла в своей инициативе. Какой с того толк?.. когда каждый её шаг, чем бы он ни был вдохновлён, приводил её к одному — к запустению. Она была заточена в самой себе, и состояние — когда ей не на что больше было надеяться и нечего ждать от себя — непримиримо довлело над ней. Час истекал, о чём их уведомили коротким стуком. Кей поднялась и отошла к окну, ещё имея при себе то, что не могла высказать Грэму в лицо: «Одно твоё слово… Я пойду к Джеку и расскажу ему всё то, что уже рассказала тебе, и… будет что будет… Я не могу ничего гарантировать… и не могу решать…» Она хотела добавить, что решать придётся ему, но не осмелилась; Уилл и без того бы всё понял. В стеклянную дверь постучали настойчивее, однако Кей успел получить ответ: «Мне больше не нужны жертвы», — неотступно заключил Уилл, обнадёживая, что этот их разговор не был последним. В глазах Кей, которые она впервые за долгое время отважилась обратить прямо на него, тогда неподконтрольно просияло небывалое обожание, — и взгляд этот привёл Уилла в неловкость…       Лицо её, должно быть, как-то преобразилось при думах о Грэме, потому что Ганнибал, оставив ужин, начал всматриваться в него с большим пристрастием.       — За что выпьем? — спросил он тоном, за которым, определённо, стояли совершенно иные слова с их недостижимым смыслом.       Кей нехотя обхватила предложенный ей бокал.       — За Беверли. За её несправедливый исход, — звуки были искусственно растянуты ею, как если бы она находила в звучании своей речи больное, но одновременно и отрезвляющее удовольствие.       Ганнибал скупо улыбнулся, по-видимому не поддерживая её тост.       — Исход мисс Катц не одинок, — почти назидательно заговорил он. — Смерть — иногда насильственный, иногда добровольный, но всегда несправедливый акт принятия ответственности за прожитое. Наши жизни принадлежат законам, перед которыми мы бессильны, и из этого рождается главный парадокс: каждый из нас в конце несёт ответ за то, что по первоначальному замыслу никогда бы не смог контролировать.       — Действительно? А как же ты? — Кей недоверчиво оскалилась, нападая на след противоречия образа мысли Лектера. — Так что насчёт тебя? Ведь кто-кто, а ты непоколебимо убеждён, что одарён контролировать не только своё существование, но и других.       Ганнибал напустил на своё лицо загадочное выражение. Кей предчувствовала, что он готовился запутать её.       — Контролировать жизнь другого всё равно, что творить её по собственному видению…       — …Но ты не творишь, — не выдержав, с тихой злобой перебила она; — ты переделываешь — и в этом мало чести. Бокал, который Лектер уже поднёс к своему лицу, на миг замер у его плотно сомкнутых губ.       — А что по-твоему человеческое творение? — вдруг поинтересовался он оскорбительно-снисходительным тоном, будто бы обнаружив, что его собеседница не способна качественно осмыслить его идеи. — Лишь, сама по себе бесчестная, порочная драма из плоти и костей. Произвести с нуля её могут многие. Настоящая сложность состоит в том, чтобы создать смысл — смысл, достаточный для того, чтобы им можно было оправдать эту порочность.       Он замолчал, задумавшись о своём. Кей и сама не желала продолжать этот безумный разговор, который только злил её; единственное, чему Лектер на самом деле искал оправдание, так это своей жажде убивать и унижать других — о, он был слишком горд, чтобы объяснить себе свои действия такими простыми топорными истинами.       Кей обвела взглядом столовую, замечая кое-что, выбивавшееся из привычного интерьера, но не успела задуматься над этим, когда Ганнибал вновь подал голос с насмешливым притворным воодушевлением:       — Предлагаю другой тост: за новую жизнь.       — Заевшая пластинка, — Кей откровенно обесценивала его энтузиазм. — Мне не впервой… Но довольно тяжело начинать новую жизнь, когда в этот сложный процесс постоянно вмешивается что-то или кто-то из прошлого, — как бы невзначай прибавила она.       Ей теперь часто вспоминались события, произошедшие несколько месяцев назад; вспоминались собственные будоражащие мысли, навеянные обнаруженным телом Эшли Коулмана, и абстрактный каратель её недоброжелателей, который «телепатически» читал её невозможные намерения и исполнял их вместо неё. Напрасно она тогда отвергла идею эксплуатации его безумия в собственных целях, полагая, что такая помощь унизит её. Она никогда не была выше тех психов, за счёт которых самоутверждалась и правами которых пренебрегала. Ей не уйти от Лектера без последствий, которые он уже продемонстрировал. Оставалось одно — то, чему своим примером учил Корнуэлл: ей придётся сотворить для себя выгоду из тех обстоятельств, которые имелись на сегодняшний день. И она бы солгала, если бы сказала, что не получит удовольствия, обращаясь с Ганнибалом так, как он того заслуживал — как с «цепным псом», которым она назвала его, ещё когда личность убийцы Ларсена и Коулмана не была ей известна. Теперь она будет направлять его жажду. До тех пор, пока не выдастся момент избавиться от него… Этого ли он добивался, убивая тех, кто ей дорог?       — Что ж, тогда для начала стоит позаботиться об этом вмешательстве, — невозмутимо поддержал Ганнибал, верно расшифровав её намёки.       — Да. Стоит. ***       В горле щекотно запершило. Он попытался перекатиться на бок и как следует прокашляться, чтобы унять этот дискомфорт, нарушающий сон. Но тело отчего-то отвечало сигналам мозга неохотно и неполноценно. Удалось лишь лениво повернуть голову на бок. Кашель подступил сам собой — влажный, он оставил слюнявую дорожку, тут же устремляющуюся вниз по щеке и холодящую кожу. Он попытался вытереть лицо, но рука так и не отозвалась; только дрогнули пальцы. Кажется, он снова не рассчитал. Дурные привычки — дурные последствия. Он снова двинул головой — затылок как кипятком обдало. Похоже, он лежал на чём-то твёрдом. Вероятно, на полу. Глупо удивляться, ещё и не в таком положении себя находил. Глаза вскоре привыкли к темноте и начали жадно выцеплять знакомые предметы — да, это его комната… и это обнадёживало. Дверь в спальную была настежь открыта, но в коридоре, которого не касался свет уличных фонарей, стоял мрак, ни разу не поддающийся попыткам что-нибудь в нём разобрать. Что-то будто бы… не так.       — Ты не могла бы замедлиться? — Фредди устала, пыхтя, активно семенить на своих непрактичных каблуках за Эрли, которая нагло игнорировала её общество и, несмотря на оклики, только ускоряла свой шаг.       — Ты — дешёвая актрисулька! — зашипела та, едва не брызжа слюной, однако не обернулась, всё так же бросая ругательства перед собой. — Я наслышана о тех мерзостях, которые ты несла про Уилла на заседании, поэтому лучше бы тебе держаться подальше от меня!       Фредди, как никто другой, знала, что угрозы этой бешеной сучки осуществимы, но в этот раз, как и в прошлый, и сама журналистка было вооружена — не пистолетом, а информацией. Информацией которую Эрли жаждала столь сильно… сколько бездарна была для того, чтобы добыть её самостоятельно.       — Брось. Благодаря стараниям его адвоката, мои показания вряд ли будут учтены — считай это небольшой шалостью с моей стороны, которая не повлечёт никаких последствий. Если Уилла Грэма и поджарят, то точно не с моей подачи. — Кей продолжала нестись впёрёд, расталкивая на своём пути встречных прохожих и, похоже, вымещая таким образом гнев, что не столько из охоты, сколько по привычке разжигала в ней Лаундс. — То, как ты отстаиваешь Уилла, конечно, трогает, но ты уверена, что ему это нужно? Он дал понять, что не в обиде на меня, в противном случае… согласился бы он передать мне права на свою историю?       Кей резко затормозила — так, что Фредди едва не врезалась в её спину, — и наконец повернулась.       — Ты лжешь, — неверие и ярость тошнотворными оттенками перемешались на её лице; в подобном состоянии она могла бы совершить что-то, чему не воспрепятствовал бы и поток прохожих очевидцев.       Фредди притворно удивилась:       — Он тебе не сказал?.. Точно! У вас ведь в последнее время какие-то трудности со взаимопониманием, а, впрочем, меня это мало касается… пока что… Если хочешь, можешь сама его расспросить обо всё.       — Ты гналась за мной, чтобы сообщить это?       — Не только… Насчёт нашего договора…       — Не было никакого договора! А, если и был, то он аннулируется, — Кей уже развернулась, чтобы возобновить шаг… Фредди не сделала ни единого рывка в её сторону. Уж теперь она могла позволить себе не суетиться.       — В твоих же интересах выслушать меня, — конкретное выражение отчего-то заставило частую героиню её статей вспениться ещё больше, и Фредди была вынуждена спешно прибавить: — Это касается твоего запроса. Я выяснила, кто подбросил тебе фотографии Нэнси Уолш.       — Мне это уже известно и без тебя…       — Дай угадаю: известен заказчик — Маркус Корнуэлл (его историю я тоже изучила), но не исполнитель. О нём тебе не хочется узнать?.. Корнуэлл официально был освобождён после того, как ты обратилась ко мне; фотографии подброшены ещё раньше — он бы физически не смог бы это сделать. Но и не доверил бы такое дело кому-то малознакомому и ненадёжному — ты это знаешь лучше меня, работала с ним. Как я поняла, его «курьер» уже довольно давно приглядывает за тобой.       — Кто? — холодно процедила Кей.       — Дам подсказку: он с твоего прежнего место работы, — Фредди упивалась своим преимуществом, будучи куда более осведомлённой в делах заносчивой Кей Эрли, чем она сама. Но когда та, умственно поднапрягшись, видимо ни к чему не пришла, Лаундс уже всерьёз поразилась её заторможенности.       — Откуда тебе известно, что он из управления? — о, теперь она смела обесценивать её журналистскую работу, лишь бы не признавать своего проигрыша — это было предсказуемо.       — В отличие от тебя, я неплохо схожусь с разными людьми…при желании. А пара ребят из управления оказались на редкость болтливыми; их имена я, конечно же, не назову, да, и они тебе не к чему.       Кей минуту другую молчала, в кровь разжевывая свои кубы. Вероятно, раздумывала: стоит ли имя «крота» её унижения перед ненавистной журналисткой. Действительно, на сей раз пистолета в её руках не было, и придётся попросить.       — Чего ты хочешь?       Фредди победно вздёрнула подбородок.       — С моей стороны всё по-прежнему; цена оговорена.       — Я ознакомилась с твоими вопросами, и ты знаешь, чем чревата для меня публикация ответов на них!       — Хорошо, — недолго думая, Лаундс уступила; в конце концов, ей не столько нужны были ответы Кей, сколько — видеть её оправдывающейся, отчаявшейся и готовой обменять свою гордость на компромисс. — Могу предложить тебе ту же цену, что и Уиллу: Сорокопут мне по-прежнему интересен, и ты была частью его истории; я не прочь включить тебя в свою книгу.       Кей, будучи несколько изумлённой, неподдельно расхохоталась.       — Меня? Воображаю это чтиво…       — Ну, к тебе за оценкой я не обращусь, будь уверена. Дело в том, что у Уилла было одно условие: чтобы я не позволила себе ни строчки об Эбигейл, — смех Эрли оборвался, и сама она в миг помрачнела.       — Я потеряла важного героя, и для полноты истории мне нужно кем-нибудь компенсировать эту утрату.       — Хорошо… я согласна. А теперь — имя.       Нет, это не была игра воображения. Из темноты коридора, действительно, выступила фигура и начала приближаться к нему — мучительно медленно; наверняка, нарочно издеваясь, — он узнавал её угловатость, но всё ещё не мог разглядеть черты лица непрошенного ночного визитёра. И, когда неизвестный наклонился к нему, кончики длинных прядей скользнули по его полубесчувственному лицу. Этот голос он помнил в отвратительнейших интонациях:       — Привет, Микки.       Нет… нет, она совсем не должна была добраться до него.