Долгий путь домой

Эта встреча никем не воспета, И без песен печаль улеглась. Наступило прохладное лето, Словно новая жизнь началась. Сводом каменным кажется небо, Уязвлённое жёлтым огнём, И нужнее насущного хлеба Мне единое слово о нём. Ты, росой окропляющий травы, Вестью душу мою оживи, — Не для страсти, не для забавы, Для великой земной любви. Анна Ахматова

Тишина. Умиротворяющая, спокойная. Без навязчивого шелеста листьев и стенающего воя ветра. Без перешёптывания прохожих и морского шума на пристани. Без раздражающего гомона с террасы постоялого двора Ван Шу, без стука ножа о деревянную доску и хруста разрезаемых свежих овощей. И, самое главное, без криков, без истошных воплей, без мольбы о помощи или предсмертных проклятий, вырывающихся с хрипом и кровью из искривлённого рта. Просто тишина. Это всё, о чём мечтал Сяо. — Тьма однажды поглотит тебя. И единственное, что он никогда не получит. — Сяо, — сосредоточиться, отстраниться от разрывающихся, стенающих в голове голосов, схватиться руками за тихий, нежный, немного обеспокоенный, чтобы вырваться на поверхность, чтобы хотя бы на короткое мгновение заткнуть рты внутренним демонам. Это борьба, которую каждый день ведёт якша, — что ты думаешь о Венти? — Тебе действительно есть дело до этой девчонки? — Я не знаю, кто это, — складывает руки на груди, на жалкую секунду прикрывая блестящие пыльным золотом глаза. По жилам течёт осквернённая кровь, и шёпот, гомон всё нарастает, умоляет просто схватить за шею и свернуть, а бездыханное тело выкинуть в море или, того хуже, разворотить, разорвать на кусочки, впиваясь острыми клыками в ещё не остывшую плоть. — Просто убей их всех, как убил нас. — Это анемо архонт, — белым надоедливым пятном виляет перед уставшим взглядом Паймон, — жутко безответственный и наглый бард! Так это Барбатос… Червячок в сердце неприятно шевелится, шикает на вопящих, и те на короткое мгновение затыкаются. Переглядываются между собой, кровожадно усмехаясь, и снова принимаются исступлённо кричать, срываясь на хрипы, протягивать свои костлявые руки, желая заполучить великую силу Охотника на демонов. — Сдавайся. — Венти? — Сяо устало склоняет голову вбок. — Так вот как теперь его зовут… Вроде смотрит на Люмин. Вроде видит её пшеничные волосы, легко развевающиеся на ветру. Вроде видит её поддёрнутые беспокойством янтарные глаза. Вроде слышит каждое слово, срывающееся с мягких, нежных губ. Вроде бы тут. А кажется, что где-то далеко. Где-то, где кровь рекой льётся и тело охватывает бесконечная злоба, яростное желание убивать, уничтожать. Где-то, где только ласковая, незамысловатая мелодия заставляет весь мир погрузиться в желанную тишину. Заставляет демонов удручённо захлопнуть рты. — Да, он просит называть себя Венти, — кажется, Люмин что-то вспоминает, что-то нежное и далёкое мелькает перед её взволнованным взором. Что-то беззаботное и веселое. Что-то совершенно незнакомое Сяо, — вы знакомы? Нет. Такой чести якша не удостоен. Он не достоин даже просто имя его назвать, о каком знакомстве может идти речь — демоны злорадно хихикают, разжигая в душе досаду. — Никому нет дела до тебя. Умри же. — Его музыка… — что-то рвётся наружу, бьётся, как птица в клетке, яростно клюёт железные прутья, ударяясь крыльями о стенки. Что-то давно забытое и неважное — Сяо не выпускает, — …не важно. Не важно, потому что это не его дело. Это не его забота. Не важно, потому что стоит думать совсем о другом, а не о далёком прошлом. Не важно, потому что крики в голове настолько громкие, что, кажется, ещё секунда, и Сяо лопнет, разлетится на мельчайшие осколки, прямо как и его душа. — Отомсти им за свои страдания! — Ты в порядке? — заботливо интересуется путешественница. В порядке ли он? Зачем задавать вопрос, на который не хочешь услышать честный ответ? В порядке ли Сяо? Голоса мерзко хихикают, кивая головами. — Ты ничтожество. О да, он в полном порядке, он в этом порядке уже столько лет, что даже беспокоиться устал — это привычка, к которой адепт никак не может привыкнуть. А возможно ли вообще привыкнуть к этому? Можно ли привыкнуть к тому, что каждый день, каждую секунду, каждое мгновение его жизни голоса тысячи уничтоженных им останков душ архонтов навязчиво уговаривают его уничтожить весь мир? Умоляют отомстить за себя, за них, за свою поломанную судьбу, за каждого обиженного и обездоленного, можно ли к этому привыкнуть? — Ты никогда не будешь счастливым. Сяо не знает ответа на этот вопрос и просто мечтает о тишине.

***

— Венти, — Люмин приветливо машет ладошкой, — ты выглядишь уставшим, всё в порядке? — Меня не швыряли в скалы, в отличие от некоторых, — бард беззаботно пожимает плечами, улыбаясь уголком губ, — как я могу быть не в порядке? Путешественница досадно поджимает губы. Всегда он так. Всегда уходит от ответа, всегда улыбается и всегда отмалчивается, если плохо. Зачем притворяться, что всё хорошо, если это не так? Почему-то с каждым днём ей всё больше кажется, что Венти слишком похож на Сяо. В них есть что-то общее, незаметное на первый взгляд. Невыразимое, безмолвное, оно скрывается где-то в глубине души, и Люмин никак не может до него докопаться. И всплывает наружу оно так редко, так ненадолго, что девушка не успевает даже кончиком пальца коснуться, чтобы понять. Как искорка потухающего в ночи костра, вспыхивает и тут же заливается водой, отзываясь только досадным шипением. — Зачем нам молиться архонту, который нас бросил? — вот оно, это короткое мгновение, когда бард невольно вздрагивает, крепче сжимая пальцами лиру. Люмин уже протягивает руки, чтобы схватиться, вытащить этот безмолвный протест, непринятие, как Тихиро из речного божества, сначала только ручку велосипеда, а за ним такую кучу мусора, что с головой накрывает. Барбатос улыбается, бросив нечитаемый — не грустный, не досадливый, никакой — взгляд на беспечного ребёнка. Что с него взять? Он не понимает ничего, зачем вообще обращать на это внимание? Люмин уверена, так скажет Венти. Но то, что так скажет Венти, не значит, что он действительно так считает. — Ты кажешься грустным, — замечает как бы вскользь, крылом над иссиня-чёрной макушкой дальше — не касается напрямую. — Я? — удивлённо распахивает глаза. — Как я могу грустить, когда мои дорогие друзья наконец-то вернулись в Мондштадт? — и смеётся — всегда так делает. Будто смех — единственное, что у него осталось. Защита от любых горестей и печалей. Разве так можно? — Как скажешь, — не спорит. Знает, что не переспорит. Венти, он такой — открытый, но закрытый. Никогда не вытянешь из него то, что он сам не захочет рассказывать. Поэтому Люмин подождёт. — Куда вы ходили? — запрыгивает на бордюр и беспечно прогуливается разглядывая город свободы. Не его — просто город свободы. — Расскажи мне всё, — опаляет искрами любопытства в аквамариновых глазах, — а я напишу песню! Самую великую песню, чтобы весь Тейват узнал о великой героине, — уголки губ изгибаются в ласковой улыбке — Люмин прекрасно знает её значение. Никто не узнает — Венти «глухой бард», что поёт только о том, чего пожелает душа, не внимая желаниям своих слушателей, слишком ленивый и свободолюбивый даже для такого города, как Мондштадт, и никто не попытается разобраться в его песне, никто не захочет прочитать в этих строчках мольбу и безмолвный крик о помощи. Никто не захочет узнать, о чём же на самом деле он поёт. Все просто послушают, похлопают, в очередной раз, восхищаясь его нежным голосом, может, дадут яблоко или нальют бокал вина, а потом разойдутся по домам. Венти же останется на пустой площади. — Мы были в Ли Юэ, — качает головой путешественница. — Кстати, — фея выскакивает из ниоткуда с двумя куриными шашлычками в руках, — мы тебя вспоминали! — Меня? — удивляется Венти. — Паймон, неужели ты рассказывала кому-то обо мне? — смеётся, когда фея гордо кивает. — Дай угадаю, ты сказала, — поднимает указательный палец вверх, вышагивая вперёд-назад по бордюру, — Венти — самый лучший бард, которого я знаю, вы обязательно должны хотя бы раз в жизни услышать как он поёт? — подмигивает раздражённо закатившей глаза фее, горько улыбаясь. Прекрасно знает, что никто о нём так не скажет. — Мы просто спросили Сяо, что он о тебе думает, — складывает руки на груди, недовольно покачиваясь в воздухе, — но он не сказал ничего внятного. — Сяо? — Барбатос непонимающе хмурится. — Кто это? Неужели один из моих почитателей? О да, Венти, возможно, он единственный, кто вообще почитает тебя, как барда, а не архонта. — Нет, — Люмин качает головой, — он адепт. Я думала, вы знакомы, — пожимает плечами, — всё же, он о тебе знал. — Ещё бы, — довольно кивает Барбатос, — обо мне знает каждый в Тейвате, ведь я самый лучший бард, — смеётся. А ещё архонт, бросивший свой народ, но это останется висеть в воздухе, невысказанной тяжестью на плечах. — Он… — Люмин не знает, стоит ли вообще что-то говорить. Ведь, ну, Сяо сам отказался продолжать свою мысль, а она сейчас её просто так рассказывает Венти — правда, взгляд у него такой грустно-уставший, что хочется хоть как-то поднять настроение, — что-то хотел сказать про твою музыку, но, в итоге, не стал. — Мою музыку? — задумчиво тянет бард, прикладывая указательный палец к губам. Аквамариновыми глазами обращается к небу, утопая в бесконечной синеве. На секунду хочется ветром и вверх, растворяясь в ярких лучах летнего солнца. — А как он выглядит? — Сяо? — переспрашивает Паймон. — Он выглядит так, будто сейчас не сдержится и убьёт меня, — продолжает после короткого кивка Барбатоса, — серьёзно, у него такое грозное лицо, что мне страшно даже находиться рядом с ним! — У него янтарные глаза, тёмные волосы с изумрудным отливом и сиреневый ромбик на лбу, — с улыбкой дополняет путешественница, — он действительно редко улыбается, но я бы не назвала его грозным, просто уставшим. — А ещё он тоже маленький! — всплескивает руками фея. — Чуть выше тебя, — проводит рукой над макушкой барда. — У него ещё копьё такое… ммм… нефритовое, да? — бард удивлённо выдыхает, когда в голове внезапно всплывает далёкий-далёкий, но знакомый образ. Конечно, тогда ему не удалось рассмотреть его янтарные глаза, да и волосы были похожи на кроваво-грязное месиво, как и, в принципе, весь якша. Но вот ромбик он запомнил, да. И то запомнил, потому что он как-то не вязался с грозным видом раненого адепта — выглядел слишком мило и очаровательно. — Да, — кивает Люмин. — Нефритовый коршун, вроде. — Так вот как теперь его зовут, — бард улыбается, неловко дёргая пальцами за струны лиры, — не думал, что он ещё меня помнит. Если честно, не думал, что он вообще его запомнил. Всё же, большую часть их совместного времяпровождения Алатус — именно так звали Сяо в прошлом — провёл в лихорадочном беспамятстве. Что ж, это даже немного приятно. — А его звали по-другому? — удивлённо моргает фея, ненадолго переставая жевать свой куриный шашлычок, что грозился вот-вот рухнуть на землю, сорвавшись с деревянной шпажки. — Конечно, — Барбатос снисходительно улыбается, — это мода такая — иметь по два имени, ты не знала? — Глупый бард, — Паймон в ответ только фыркает, демонстративно поворачиваясь к нему спиной. — Как вы познакомились? — интересуется Люмин, любопытно заглядывая в задумчивое лицо архонта. — Ммм, — тот неопределённо пожимает плечами, — когда-то давно я спас ему жизнь. — Неужели сделал что-то полезное, — саркастично ворчит фея. Барбатос только дёргает уголками губ — не улыбается. Батарейка села, силы закончились, осталось только механически смеяться и кривить лицо в подобии радости. — Я просто сыграл ему на лире, — машет рукой, — ничего особенного, — бросает свой грустный взгляд морской пеной к ногам, — правда, не думал, что он действительно меня запомнит. Всё же это было очень давно… — Сяо не из тех, кто не умеет быть благодарным, — путешественница кладёт руки на вздрогнувшее от неожиданности плечо, — так, что это не удивительно. — Ты права, — Венти улыбается — пытается, — видимо, я не такой бесполезный, как все думают, да, Паймон? — стреляет хитрым взглядом в нахохлившуюся фею. Быть полезным — это то, о чём мечтает Барбатос. И то, чего он совсем не умеет делать. Как по иронии судьбы, всегда находились герои, которые делали почти всю работу за него, будь то сам Венти, или Венесса, Люмин, Джинн — этот список можно продолжать вечно. И, нет, Барбатос искренне им благодарен, искренне скучает по ушедшим, но… Нет, всё. Бард качает головой в разные стороны. Ему плевать. Плевать, он не слышит этого осуждающего шума за спиной. Не слышит усмешки, закрываясь от них белоснежными крыльями. Не слушает их, не верит. Он не бесполезный, ясно? Он не бросивший свой город архонт, да? Он… он ведь специально учил жителей самим защищать Мондштадт. Специально подталкивал их к подвигам. Он вовсе не бесполезный. Да ведь? — Мам, а почему гео архонт каждый год приходит увидеться со своими жителями, а святой Барбатос нет? Ему на нас всё равно? Он нас бросил? Венти беспомощно оглядывается. — Я не… — жалобным выдохом с губ. — Да зачем вообще содержать храм в честь архонта, который даже не может позаботиться о своём народе? Вот он — его город свободы, его дом, его кровь и плоть. Его жители, самое дорогое, ради чего он готов отдать своё сердце. Ради которых, он готов закрыть уши, глаза и рот. Ради которых, готов стать ничтожным архонтом, наплевавшим на свои обязанности. — И Мондштадт зовёт это божеством? Теряется в толпе, сливается с собственным народом, натягивая на лицо яркую улыбку, и выуживает своё самое главное сокровище — лиру. — Всё, что он может, это просто петь? Ударяет пальцами по струнам, напрягает голосовые связки — очищает сердца от ненависти. Пусть она падёт на него, он потерпит. Потому что Венти отчаянно, до дрожи в коленках, хочется быть полезным.