Долгий путь домой

<…> И где мне смерть пошлёт судьбина? В бою ли, в странствии, в волнах? Или соседняя долина Мой примет охладелый прах? И хоть бесчувственному телу Равно повсюду истлевать, Но ближе к милому пределу Мне всё б хотелось почивать. И пусть у гробового входа Младая будет жизнь играть, И равнодушная природа Красою вечною сиять. А.С. Пушкин

Если жизнь — это театр, а люди в ней — актёры, то Сяо — это долбанный билетик, который служит защитой от обмана и гарантией на посещение спектакля. А ещё его, в лучшем случае, потом пихают в карман и забывают на долгие годы или, в худшем, просто сминают в кулаке и бесстрастно выкидывают на улицу. Да, Сяо является именно билетиком. Маленьким, потрёпанным, старым билетиком, дающим людям гарантию на посещение театра. И всё это, конечно же, глупая и дикая метафора, а якша на то и есть лишь якша, что ценой собственной души каждый день вырывает из когтей монстров жизни ещё не попавших в беду людей. Если быть точнее, он эти беды просто напросто предотвращает. Спасибо Сяо за это никто не скажет. Впрочем, адепт не требует этого от людей. Он вообще ничего от людей не требует, даже и не думает о них особо. Точнее, думает, конечно, но в основном только в одном случае: когда они подходят на опасное для их собственной жизни расстояние. В другое время Сяо сражается. Его битва началась так давно, что даже адепт не сможет сказать вам точную цифру. Да и, сказать, когда придет конец этой битвы, тоже не сможет. И будет ли вообще у неё конец. Иногда ему кажется, что тьма никогда не растворится, не исчезнет, что она захлестнёт однажды его с головой — карма, она такая: жуткая, злобная, остервенелая. Как рыба-прилипала, зацепилась за сердце Сяо и не отпускает. Возможно ли, что якша держит её сам? Но одно адепт может сказать точно — ему нет никакого дела до этой дурацкой кармы. Как сказал он однажды Люмин, невозможно беспокоиться больше тысячи лет. Невозможно так же долго бояться и ненавидеть. Поэтому и Сяо перестал. Его обманчиво юное лицо лишь приобрело какой-то печально-задумчивый, равнодушный и отстранённый вид, да в глазах потухли огоньки — именно они когда-то привлекли внимание Моракса, на тот момент ещё великого Властелина камня. Маленький якша пылал жизнью, ненавистью, жаждой свободы. Отчаянно горел и захлёбывался в собственном кошмаре — гео архонт кинул ему спасательный круг. Кто же знал, что с годами он начнёт спускаться, а Сяо вместо того, чтобы закричать о помощи, просто смиренно пойдёт ко дну? Всё, что осталось в его жизни, долгой и безрадостной, это сражения. Зачем он сражается? За что? Конечно же, он оберегает людей, Ли Юэ, но… Но не такой ответ теплится в душе уставшего адепта. Мерзкие, противные голоса, что никогда не оставляют попытки свести с ума, отравить и без того расколотую душу, раздробить и пустить пылью по ветру — они лишь фоновый шум, шелест листьев и стрекот сверчков, они не более жужжащей мухи над головой. Но все мы знаем, какими порой эти самые мухи бывают раздражительными. Такими, что вскакиваешь агрессивно с кровати с мыслью, что сейчас просто с особым удовольствием размажешь это отвратительное насекомое по стеклу. Голоса не мухи, их раздавить не получится. Поэтому Сяо сражается. Каждую секунду, каждое мгновение жизни он старается посвятить этим битвам. Чтобы не слышать голоса, сражается с самим собой, укрепляет тело и разум — не помогает. Не помогало никогда, потому что, даже уничтожив всю тьму на этом свете, Сяо не найдёт в себе сил перебороть самого главного противника — самого себя. И нет на свете места, куда бы он мог прийти, свернуться калачиком на постели, не переживая, что его потревожат, и просто уснуть. Нет и того, кто без слов бы понял всё, не стал бы спрашивать, а просто молча бы обнял, погладил бы по макушке, может, прошептал бы на ухо нежные слова утешения. У Сяо не было дома. Его это не беспокоило, нет. На самом деле, якша даже не особо обдумывал это — старался не думать, а рубить, падать остриём копья в землю. И лишь в те редкие мгновения жизни, когда в погоне за постоянными битвами, адепт внезапно останавливается, как вкопанный, и поднимает взгляд на усеянное небесными фонариками небо, в сердце сжимается смутное чувство одиночества, тревоги. Оно непонятным вихрем проносится в душе, переворачивает всё с ног на голову, поднимает со дна мутную взвесь и мчится дальше, выше к звёздному небу, оставляя Сяо только недоумённо-отчаянное желание понять. Осознать это ненормальное, болезненное чувство. Но сейчас небо не завораживает своей бездонной тьмой, и звёзды не загораются на нём маленькими бриллиантами — оно спокойное, лазурное с редкими пушисто-белыми облаками, мирное и беззаботное. А Сяо всё равно почему-то замирает. Замирает да рукой хватается за грудь, сжимает в области сердца — оно неприятно колотится, остервенело бьётся, пытаясь предупредить о беде. Беда в Лю Юэ если бы и могла быть раньше, то сейчас точно уже ушла куда-то на северо-восток. Куда-то далеко вслед за зловещим пурпурно-синим облаком с нотками порчи. Куда-то в сторону — якша встревоженно вскидывает голову, щуря свои невероятно-янтарные глаза — Мондштадта.

***

— Я не бесполезный архонт, — гордо заявляет Венти, вышагивая по тропинке, ведущей прямо в логово Ужаса Бури. — Я не бесполезный архонт! — весело выкрикивает, мерцая глазами на сгущающуюся в облаках тьму. — Я не бесполезный архо-о-о-о-онт! — аж подпрыгивает на месте, крепко сжимая пальцами лук. — Я не бе... — досадно поджимает губы. Глаза, так ярко искрящиеся радостным аквамарином, грустно потухают, напоследок вспыхнув какой-то особой звездой — падающей, несущей за собой разрушения и выжженные до тла земли. Тут земля не выжжена, но Венти отчаянно хочется сделать это, и как же жаль, что он всего лишь анемо архонт. Он даже жизнь в это место вдохнуть не может — всё погибло. Всё, абсолютно всё, что цвело и благоухало, несмотря на столь мрачное прошлое логово Ужаса Бури, погибло. Завяли алые ветряные астры, и их сухие бутоны песком рассыпались под ногами, пылью рассыпались в ладонях — Барбатос, грустно хмуря брови, тщетно пытается их оживить, наполнить чистой, незапятнанной энергией своего сердца. Посерели, выцвели редкие деревья и кустарники — бард любовно проводит ладонью по иссушенному стволу, но даже не пытается, не пробует вернуть им былую пышность, зелёную яркость, боится разочароваться ещё больше. И пёстрые оризии всплыли на поверхность маленького прудика вверх брюхом — Венти осторожно вылавливает одну за хвост и вертит перед глазами, на всякий случай убеждаясь (а то вдруг просто спит?). Даже хиличурлы, митачурлы, шамачурлы, всевозможный опасный для жизни неопытного искателя приключений сброд - все просто безжизненными телами распластались на земле, отбросив в сторону оружие. И, главное, ни одного намёка на насилие. Просто жизнь в мгновение ока покинула это место — оно иссохло, погибло. И только, вот же ирония, грозные стражи руин продолжают гулять да кружиться в своих смертельных танцах по осквернённой земле, раскидывая механические руки в стороны, — в них жизни никогда не было, и странный недуг им был ни по чём. Барбатос напряжённо осматривается: ни души, никого, кто мог бы сотворить такое, лишь небо всё больше чернеет, закручивает в воронку синеющие облака, да ветер гоняет по земле остатки высушенных, совершенно непригодных для гербария листьев. — Надо было выпить вина для храбрости, — кривит улыбку, отбрасывая ненужные мысли, ненужные тревоги в сторону. Эх, мог бы бард взять и просто отдаться сражению без тяжёлых дум и самобичевания. Может, тогда он был бы менее бесполезным? Может, тогда о нём говорили бы иначе? — Та-а-а-ак, — досадливо качает головой, — не время паниковать, — ловко запрыгивает на каменный выступ, прощупывая ладошками ветер — тот был словно наэлектризован и просто насквозь пропитан гниющей порчей, даже на коже оставался неприятный осадок. — Эй! — кричит, зовёт, сам не зная кого, но всё же надеется на ответ. — Выходи, подлый трус! Выходит. И когда выходит, Венти жалеет, что подлым трусом не может назвать себя. Потому что будь он подлым трусом, то тотчас бы дал бы деру, сжав лук подмышкой. Вместо этого Барбатос с какой-то сосущей обречённостью рассматривает рептильные, желтушные глаза — они рассматривают в ответ с вершины башни Ужаса Бури, горят животным любопытством и тонким намёком на медленную и болезненную смерть. Рассматривает лапы, обхватывающие купол, длиннющие когти — одним таким можно разделить Венти на две равноправные половинки, но жить и функционировать после этого они вряд ли будут. Рассматривает мирно раскачивающийся в воздухе шипастый хвост, покрытый грязной, иссиня-чёрной чешуёй. С кроткой улыбкой глядит на ядовитый оскал огромной ящерицы с птичьими, жутко нелепыми, но дико страшными крыльями — перья, те, что вообще остались, были скорее лезвиями ножа, нет, сразу мечами, двуручными. Они торчали в разные стороны и даже не колыхались на ветру, тяжёлые и мёртвые, как и взгляд чудовища. Ухмыляется скользнувшему по остро заточенным зубам раздвоённому языку — кровожадность, вот чем пропитался воздух, никакая это не порча. — Вау, — бард склоняет голову к плечу, — не думал, что ты будешь таким страшным. Неизвестно, понимает ли чудовище человеческую речь, но слова Барбатоса тварь явно не оценивает — ревёт на всю округу, отчего архонт лишь морщится, прикладывая ладошки к ушам: — И нечего так орать, — пинает камешек под ногой, пожимая плечами, — уйдёшь по-хорошему или умрёшь по-плохому? У чудовища свои степени оценки хорошего и плохого. Живое существо перед глазами — хорошо. Станет мёртвым — вдвойне хорошо. — Ой-ой, — Венти смеётся, уворачиваясь от удара хвостом, — а я так хотел решить всё мирно, — тяжело вздыхает, натягивая тетиву лука. Стрела летит быстро и опрометчиво врезается в чешую. Опрометчиво, потому что врезается и пропитывает чудовище чистой, невинной анемо энергией, а оно, собственно, ещё больше злится и агрессирует. — Я предупреждал, — беспечно отзывается, будто извиняется Барбатос, пуская ещё пару стрел. То, что его вообще не слушают, не волнует от слова совсем. Волнует лишь то, что с каждой выпущенной стрелой тело будто каменеет, тяжелеет, наливается свинцом, и ноги даже переставлять становится трудно. — Что за…? — хмурится, прикладывая руку ко лбу. — Я же даже не разогрелся… — а уже готов свалиться в обморок. Последнее не озвучивает лишь по одной причине — он. не. бесполезный. И ящерица эта тоже, видимо, не разгорелась до этого. А теперь, когда лёгкое жжение от ядовитых для неё стрел раззадоривает и без того кровожадное чудовище, удары его становятся лишь агрессивнее, мощнее, беспощаднее. Барбатос тяжело дышит, еле успевая усиленно хлопать крыльями, уворачиваясь от яростных взмахов всего, чем вообще может двигать эта жуткая недорептилия, и в перерывах между невероятными воплями осыпать десятками стрел. Кажется, что ещё чуть-чуть и он просто рухнет на землю. — Ну же, — кусает отчаянно губы, — сколько ещё тебе нужно впитать анемо энергии, чтобы умереть, а? — криво ухмыляется, неприятно морщась — спина в районе лопаток отзывается тянущей болью. — Я не позволю тебе рушить мой город, — хмурится, напрягаясь всем телом, чтобы не так легко, но всё же прошмыгнуть под когтистой лапой, не позволяя себя задеть. — Не позволю, — за спиной Мондштадт. За спиной его прошлое, его друзья, его близкие и родные. За спиной свобода, которую так яростно отстаивал Венти. За спиной сожаления и желания, которые так и не сбылись. За спиной невидимые, неслышные упрёки, оскорбления, издевательства. И непонятно, что из этого заставляет снова и снова дрожащими руками поднимать лук, пускать нервные стрелы, с трудом натягивая тетиву. Непонятно, за что он вообще сейчас борется? За свой дом? За место, где каждый второй считает Венти глупым бардом-бродяжкой? За место, где упрёки анемо архонту произносятся чаще, чем молитвы в его храме? За что же он борется? За то — Венти крепко стискивает зубы, отчаянно хмурясь — чтобы он смог назвать Мондштадт своим городом. Чтобы его признали. Чтобы приняли. Чтобы поняли. Чтобы обняли и подарили тепло, да? Чтобы больше не быть бродяжкой. Чтобы тоже найти свой дом в океане презрения и недопонимания. За это Венти и жизнь готов свою отдать, не так ли? Об этом ты поёшь в каждой своей песне? Об этом кричишь своими выразительными глазами? Об этом шепчешь по ночам искусанными губами? Об этом выстукиваешь израненным сердцем? — О архонты, — Венти усиленно трёт ладонями глаза — не помогает, — что же ты за чудовище такое? В какой-то момент, в какой конкретно Барбатос сам не понимает, всё начинает плыть. И лапы уже не лапы, а чернильные пятна на фоне серого неба. И глаза желтушные уже не глаза, а расползающиеся бесформенной кляксой лужи, да и лук в руках уже не держится, падает вниз, туда где земля мертвая и цветы иссохшие. — Я и правда, — жмурится, крепко-крепко, до крови прокусывая губу от отчаяния. И слёзы в глазах аквамариновых незримо, бриллиантовыми каплями скатываются по щекам, — такой бесполезный. В этот раз ветер не подхватывает его лёгкое, будто из воздуха сотканное тело, и Двалин не подставляет свою спину, спасая от неприятной посадки. В этот раз он совсем один. Разум медленно накрывает тьма, и с ресниц срываются последние хрустальные слёзы — они летят вверх, выше, вслед за взметнувшемся в небо ветром, пока Венти, ласково улыбаясь горьким объятиям жестокой судьбы, летит вниз. Как обычно, один.