Долгий путь домой

Дни для Сяо всегда текли быстро, монотонно и однообразно. Утром убивает, днём убивает, вечером убивает, иногда в этот невероятный список вклинивается наслаждение миндальным тофу на постоялом дворе Ван Шу, короткая прогулка до храма Бронзового воробья или недолгий сон, когда уже глаза закрываются против воли. Каждый день, из года в год одно и то же, одно и то же. Якша никогда не жаловался. Это была рутина, повседневность Охотника на демонов, в которой он забывался настолько, что осознавал, что прошёл целый год только по празднику Морских фонарей. Он, наверное, единственный выбивался из привычного уклада жизни — тогда якша позволял себе недолго насладиться видами украшенного Ли Юэ и счастливыми улыбками людей, ради которых он отдавал свою душу. Сяо не жаловался. Наоборот, его всё устраивало настолько, насколько может устраивать в его-то положении. Так даже легче было бороться с тьмой — забываться в битвах или беспокойных снах. Последние лет двадцать стали адом, а время для него будто замедлилось или вовсе остановилось. Нет, если быть честным, адом стал для него Венти ещё в их первую встречу, только Сяо почему-то не сбежал, обращая свои молитвы к богу (Моракс, молю спаси меня снова!), а наоборот познакомился со всеми демонами, перебратался с ними, привязался. А теперь, когда его за шкирку вынули из пекла и бросили в холодную воду остывать, якша будто очнулся от долгого-долгого, но такого сладкого сна и ужаснулся. Ужаснулся и поспешил вернуться в прежний ритм жизни. Вернуться как-то не получилось — время текло чудовищно медленно, если раньше двадцать лет были для адепта двадцатью днями, то сейчас они скорее были двадцатью столетиями, потому что… потому что без Венти всё стало блеклым, скучным и медленным. Сердце перестало биться, дребезжать, потухло, и глаза уже не загорались золотыми искрами, нет, только мысли в голове вились трудолюбивыми пчёлками, оставляя Сяо «пьяный» мёд, которым он наедался до упоения и страдал ещё больше. Сяо задумчиво вертит палочки в руках, хмуро вглядываясь в свою тарелку с миндальным тофу. Аппетита нет совсем. Настроения тоже, но его в последние годы у якши никогда нет, так что ничего страшного. Адепту очень хочется… чего-то. «Чего-то» — это сходить увидеться с Барбатосом, но он упорно не признавал это желание, потому что если бы признал, стало бы только хуже. — Если я попрошу, останешься со мной? Навсегда. Якша крупно вздрагивает и во все глаза смотрит на печального Венти — нервно теребит пальцами косички и упорно прячет свой смущённый взгляд. В горле застревает желанное «да». Царапает глотку, исступлённо бьётся крыльями о железные прутья клетки, стремясь улететь. Сяо низко опускает голову и сжимает руки в кулаки. Он… остаться с Венти? Похоже на сюжет какой-то нереальной сказки. Ему, правда, можно? Нет — якша весь съёживается, обнимая себя руками — а как же контракт? Он вообще не должен тут сидеть с бардом, не должен тратить своё время на пустую болтовню, у него есть обязанности, от которых он сейчас бессовестно отлынивает. — Сяо, — Барбатос смеётся, этот смех — смесь боли и отчаяния, и адепту хочется заткнуть ему рот, — я пошутил, ха-ха-ха. Твоё чувство ответственности скорее задушит тебя, чем позволит остаться со мной. Адепт угрюмо кивает, слыша гулкий стук — его сердце только что достигло дна, упало в самую бездну. Венти был прав, это чувство ответственности свалилось на голову якши снежным комом и обдало холодом с головы до пят. От мысли, что он тут занимается ерундой, пока (о архонты!) ужасные хиличурлы бродят по окрестностям Ли Юэ и угрожают местным жителям жуткой расправой, якше стало стыдно. В первую очередь перед Мораксом. С тех пор Сяо не приходил. И Венти не приходил. И не звал. А адепту так больно было признавать, что он ждал, каждый раз ждал, просто жил в ожидании, когда Барбатос позовёт его. Все эти двадцать лет ждал и боялся. Боялся, потому что, если бы Венти его позвал, Сяо бы уже не смог от него уйти. Злился, потому что отчаянно пытался убедить себя в том, что он свободен — голоса мерзко хихикают над его безрезультатными попытками. Только теперь к ним прибавляется ещё и грустный голос барда: — Прямо-таки свободен? Да, да он свободен, и поэтому может сам решить, оставаться ему в Ли Юэ или нет. С каждым разом Сяо всё больше убеждался в том, что он не прав. Что никакая это не свобода. Что он заложник этого города. Что его горло стягивает удавка, а он, вместо того, чтобы вгрызться в поводок зубами и вырвать его из рук хозяина, безропотно повинуется и до дрожи боится лишиться этого ошейника. Потому что он дарит мнимое ощущение нужности, важности. Так он чувствует, что родился не зря, что это его миссия, его цель — помогать жителям Ли Юэ и служить Мораксу. — Вы же адепт Сяо? — якша хмурится, выныривая из своих мыслей и лениво поворачивает голову в сторону… новой главы Цисин. «Шу Чжоу», — всплывает в голове имя, и адепт заинтересованно склоняет голову вбок, рассматривая высокую брюнетку с решительным льдисто-голубым взглядом. Идеально ровная осанка, на традиционном костюме ни пылинки, волосы собраны в аккуратную причёску… и совсем не похожа на Нин Гуан. Адепт слегка вздрагивает — вот оно, новая волна ощущения такого скоротечного времени. Как бы мучительно медленно не тикали для него секунды, от смерти не убежишь. И Нин Гуан не убежала. Не убежала и до абсурда трудолюбивая Кэ Цин, и вечно пытавшаяся всех похоронить Ху Тао, и яркая Сян Лин, постоянно изобретавшая страшно-невероятные блюда. Только Сяо всё также молод да Гань Юй — в её глазах лишь отпечатались нотки скорби по ушедшим. И вот новое поколение, новый этап в развитии Ли Юэ, а что якша? Неужели его удел — вечность провести наедине с расколотой душой? — Я, — складывает руки на груди, предусмотрительно отодвигаясь на стуле назад. Наверное, будет очень прискорбно, если его карма убьёт новую главу Цисин. — Меня зовут Шу Чжоу, я… — Я знаю, — хмурится, перебивая. Не хватало ему ещё тут разговоры с людьми вести, как будто других дел у него больше нет. «А с ним разговаривал часами», — хихикает мерзкий голос в голове. — Хорошо, — девушка серьёзно кивает, — я хотела сообщить, что… — мнётся, и Сяо снова режет глаза вся абсурдность происходящего. Нин Гуан никогда бы не замялась во время разговора. Никогда. Ни за что. Она сохраняла хладнокровность в любой ситуации, и за это якша всегда неосознанно её уважал, — в общем, я пришла поблагодарить вас за то, что все эти годы защищали Ли Юэ и жителей, и… — и адепт нутром чувствует подвох, — сообщить, что теперь у нас достаточно сил, чтобы защищать себя самостоятельно, поэтому вы больше не обязаны разбираться с останками архонтов. Теперь об этом позаботится организация Цисин. Не, ну, она хотя бы не сказала: «Мы больше не нуждаемся в ваших услугах». Якша чувствует, как у него земля уходит из-под ног. Хорошо, что он сидит. Надо же, хочется хмыкнуть, но якша сдерживается, сохраняя равнодушное выражение лица, даже Нин Гуан ни разу не осмелилась прийти лично к Сяо и попросить покинуть пост адепта. Это… удручает. «Ты больше им не нужен.» «Ты бесполезен.» — У меня контракт с Мораксом, — поджимает губы, поворачиваясь к Шу Чжоу боком, — я не могу просто взять и покинуть пост адепта. — Я понимаю, — соглашается девушка, — но Моракс давно покинул наш мир, ваш контракт разорван. Вы же не собираетесь прожить так всю жизнь? — ему кажется или в её голосе проскользнули нотки беспокойства? Сяо хочется гневно зашипеть на неё и прогнать прочь, чтобы она не отбирала единственное, что у него осталось, чтобы она… Но он молчит, лишь сверлит её немного виноватое лицо уставшим взглядом. — Теперь мы сами защищаем наш город, — гордо вскидывает подбородок, — я вам обещаю, мы справимся. Звучит как полный бред. — Вы же так долго сражались за благо и процветание Ли Юэ, неужели вам не хочется пожить для себя? Единственное, что хочется Сяо, это уйти к Венти. Венти… он был для него как небо, которое можно достать рукой, или земля, которой никогда не коснешься ногами. Был ветром, который можно спокойно потрогать, но никогда приручить, огнём, что ластился к ладоням, но не обжигал — холодил, водой, которой ни за что не получится напиться, всегда будет мало. Он был чем-то, что так близко, рядом, прямо под сердцем, но и далеко, глубоко в грудной клетке, и никакие медики не смогли бы до него дорваться. Для этого пришлось бы вырезать сердце. К нему Сяо всегда хотелось вернуться. Но он… наверное, уже не захочет его видеть. — Адепт Сяо, вы, правда, не обязаны больше жертвовать собой ради нас, не поймите неправильно, мы хотим стать самодостаточными, чтобы не нуждаться в чьей-либо защите. Сяо думает, что он тоже хочет стать самодостаточным и не нуждаться в чьей-либо защите. Потому что сейчас единственное, чего он хочет сделать, так это сбежать, спрятаться и взвыть, как раненый зверь. — Я свободен. — Поэтому продолжаешь исполнять обязанности адепта, даже когда ваш контракт уже давно не действителен? Ему правда можно? Можно навсегда забыть об ужасном кармическом долге, забыть о обязанностях адепта? Можно провести свою жизнь с ним? Кажется, сейчас от его выбора зависит его дальнейшая жизнь. Продолжить дальше нести тяжкое бремя адепта, наплевав на слова главы Цисин, или же… сделать шаг навстречу свободе? Якша никогда не думал, что делать это так страшно. «У тебя не получится.» «Ты ничтожество.» «Ты будешь вечно страдать в одиночестве.» — Хорошо, — соглашается Сяо, хмурясь из-за посветлевшего лица Шу Чжоу. — Рада, что мы договорились, — облегчённо выдыхает, — если вам что-то понадобится, обязательно обращайтесь, организация Цисин перед Вами в долгу, адепт Сяо. Адепт Сяо может только слабо кивнуть, провожая взглядом Шу Чжоу. Может только устало откинуться спиной на спинку стула и почти скатиться вниз на пол — сил нет. «Твоё существование никчёмно и бесполезно.» Горькая усмешка скользит по лицу. Кажется, он только что потерял всё, что у него было — якша устало прикрывает глаза — и где же сладкий вкус свободы? «Если я тебя попрошу, ты останешься со мной? Навсегда.» — Венти, — почти подпрыгивает на месте, когда чужое, но родное имя шепотом срывается с губ, — Венти, — и ноги несут куда-то непонятно, куда, далеко-далеко. Навстречу свободе.

***

— Святой Барбатос! — и Венти скептично вздёргивает бровь, переводя взгляд на бутылку вина в своих руках. — А мне всегда казалось, что святостью от меня и не пахнет, — пожимает плечами, подходя ближе к кровати, где удобно устроилась глава Ордо Фавониус, — как ты себя чувствуешь? — обеспокоенно хмурится, разглядывая постаревшее лицо его дорогой подруги — Джинн вымученно улыбается, складывая руки на колени и качает головой. — Ты меня напугал, — смеётся, — я в порядке, не стоит так беспокоиться. — Падать в обморок на собрании перед кучей рыцарей — это в порядке? — Венти плюхается на кровать рядом с Джинн и откупоривает бутылку вина. — Сдаётся мне, ты как обычно перерабатываешь. «Или старость берет своё», — эхом проносится мысль в голове. — Просила же никому не рассказывать, — глава тяжело вздыхает, откидываясь на подушках, — всё уже в порядке, правда, — заверяет. Барбатос щурится, разглядывая лицо подруги — её бесконечно добрые небесные глаза слегка слезятся, но на лице цветёт яркая, нежная улыбка. Джинн такая Джинн, даже старость не сломит её упорство. — Да-да, — делает глоток из бутылки и вытирает рот рукавом, — у тебя всегда всё в порядке. Держу пари, если тебе в битве оторвёт ногу, ты будешь прыгать на одной, рваться в бой и убеждать всех вокруг, что «это просто царапина», — кривляется, болтая ногами в воздухе, а Джинн слабо смеётся. — Боюсь, в битвах я уже участвовать не смогу, — тянет руку к бутылке. — Нет уж, прости, — Барбатос хмурится, качая головой, — но тебе уж точно алкоголь вреден. — Он всем вреден, — возражает глава, — а младшим надо уступать, — и снова тянется, — тем более, кто знает, может, это мой последний шанс вкусить великолепное вино с винокурни «Рассвет»? Барбатос вздрагивает, а Джинн ловко забирает бутылку из рук. — Кажется, чем старше ты становишься, тем больше в тебе начинает играть детство, — замечает как бы вскользь. — Хочу успеть сделать всё до того, как умру, — так беспечно отзывается, что сердце ноет, и Венти упирается угрюмым взглядом в пол. — Не говори так, — хмурится, кусая губы. — Венти, — глава обеспокоено приподнимается на подушках, ласково накрывая ладонь барда своей, — всё в порядке, это… жизнь. Никто не сможет избежать смерти, — на секунду поджимает губы, грустно разглядывая унылую макушку Барбатоса, — ну, разве что ты, — тихо смеётся и треплет его по плечу, — но от этого мне даже спокойнее. — Если бы я мог, то отдал бы своё сердце тебе, чтобы ты жила вечно, — бормочет Барбатос, крепко сжимая ладонь Джинн в ответ. — Если бы ты мог, ты бы всем раздал сердца бога, чтобы все жили вечно, — весело отзывается глава, радуясь блеснувшим в аквамариновых глазах искорках радости и благодарности. — Да, — кивает, — потому что смерть — это очень грустно и страшно. — Венти, мне совсем не страшно, — мягко возражает Джинн, — я ухожу со спокойной душой. Мелисса отлично подходит на роль главы Ордо Фавониус. С ней город будет в безопасности. — Я буду за ними приглядывать, — сердечно заверяет Барбатос, — больше на тысячу шестьсот лет засыпать не буду, обещаю! — Не нужно, — смеётся Джинн, — на самом деле… — Венти растерянно всматривается в моментально посерьёзневшее лицо бывшей главы Ордо Фавониус, — я хотела, чтобы ты жил… как сам того захочешь. Ты сделал для города и так слишком много, и мне жаль, что мне не удалось защитить тебя от злословия. — Не переживай, — бурчит под нос бард, — это сделал дурень Сяо. Если сравнивать отношение жителей к Барбатосу с тем, какое оно было лет пятнадцать назад, то можно сказать, что его прямо-таки обожают. И дело всё в странных документах, которые обнаружила Лиза во время каких-то исследований. В них была информация о якобы подвигах Венти и его незримой помощи Мондштадту — убийство какого-то страшного существа в логове Ужаса Бури, спасение Двалина, помощь Венессе, некоторые вообще были откровенно придуманы или приукрашены. Барбатос тогда истерично смеялся, разглядывая написанный почерком одного глупого адепта документ. Ну а жители… они резко нашли в своей душе невероятную любовь к своему архонту. Серьёзно, как будто и не поливали его грязью каких-то пару дней назад. — Не знаю, кто такой Сяо, — пожимает плечами Джинн, — но я ему благодарна. Он сделал то, что не удавалось сделать мне на протяжении многих лет. Барбатос тоже был благодарен. Но никогда вслух этого не признавал. Даже когда напивался. — В общем, — продолжает Джинн, — Венти, — окутывает барда нежной морской пеной, заглядывая прямо в его аквамариновые глаза, — пожалуйста, живи для себя, хорошо? Я… хотела сделать это очень давно, но… — тянется к прикроватной тумбочке, шарит рукой в ящиках, пока бард недоуменно моргает, чувствуя какой-то подвох, — решила подарить только сейчас, чтобы ты… — неловко опускает глаза в пол, протягивая ладонь к Барбатосу, — помнил о нас. Венти осторожно забирает и рассматривает… ключи? К горлу подступает ком. — Джинн, это…— удивлённо распахивает глаза. — Твой дом, — заканчивает, — просто хочу, чтобы у тебя всегда было место, куда ты сможешь вернуться. Барбатос нервно сглатывает, а связка ключей неприятно холодит кожу. — Не стоило, — шепчет, — лучше бы о своём здоровье позаботилась. — Это последнее, что я хотела сделать, — о архонты, она его даже не слушает, продолжая больно давить на сердце барда, — пожалуйста, прими их, Венти. Барбатос закрывает глаза, обречённо кивая. — Спасибо, — шепчет, а по щекам скатываются слёзы.

***

Джинн умерла через три дня. На её похоронах был весь город, много-много одуванчиков и плюшевых львят. Люди не плакали, нет, они делились историями, воспоминаниями о добром и светлом рыцаре, которая всегда приходила на помощь: залезала на крыши в поисках потерявшегося котёнка, бегала относить лекарства на винокурню, бесстрашно вступала в бой даже с драконом. И тот свет, что она принесла в мир, остался в сердцах жителей её города, а они передадут его своим детям, потом внукам, потом правнукам. — Память о «Рыцаре одуванчике» будет жить вечно, — клянётся Барбатос, — уж я-то об этом позабочусь, — хмурится, открывая дверь в свой новый дом. Слёзы застилают глаза, и всё расплывается, но бард упорно сдерживается — обещал себе не плакать, обещал Джинн не плакать. Дом встречает его угрюмыми серыми стенами, пыльным ковриком и пустым одиноким столиком у окна — сюда он пришёл впервые (только набрался смелости) и уже хочет уйти. — Ну и в чём дело, — недовольно фыркает, плюхаясь на спину поперёк кровати — та жалобно скрипит, но стойко выдерживает архонта и его неподъёмную печаль, — столько раз сталкивался со смертью, уже должен был привыкнуть. Но в душе понимал, что к этому не привыкнешь. Барбатос… он слишком привязывался ко всему, что его окружает. И это каждый раз играло с ним злую шутку. — Мечтал о доме, — горько смеётся, — а получив, не хочу даже приходить сюда, — оглядывает мутным взглядом небольшую комнатку. Не то, всё не то. Не такой он хотел дом. Нужно чтобы за этим столом у окошка сидел Кэйя, тот самый, хитрый, дерзкий Кэйя с кружкой вина в руках. А рядом сидела бы молчаливая Розария, которая безропотно выслушивала бы веселого рыцаря, изредка подливая ему вина. Чуть поодаль, облокотившись поясницей о столешницу стоял бы мастер Дилюк, сверлил бы их (и обязательно Венти!) недовольным взглядом, но все всё равно заметили бы в его рубиновых глазах искры нежности и привязанности. Джинн и Барбара обязательно бы копошились в саду, помогая Люмин, а Паймон кружилась бы над их головами, давая свои советы: «Давайте тут посадим редьку! А вот ту морковку! А тут грибы!». И на весёлый вопрос путешественницы: «А цветы где мы будем сажать?» — она недоумённо ответила бы: «А зачем цветы? Их же нельзя скушать…». И Сяо, его милый Сяо, угрюмо бы свернулся калачиком на кровати, тихо сопя, пока Венти ласково перебирал бы его иссиня-чёрные пряди. Вот тогда это был бы дом, а сейчас… сейчас это просто четыре стены и крыша, где бард может переждать ночь. Никак не дом. — Какой же я жадный, — шепчет, сверля пустым взглядом потолок, — мечтал о друзьях, семье, хотел, чтобы меня приняли, даже не замечая, что у меня уже всё есть, — хватает руками края серо-синего покрывала, укутываясь в него, — а осознал, когда уже потерял всех, кто дорог, — первый всхлип оглушительно бьётся о пыльные стекла, а Венти сползает с кровати на пол, упираясь в неё спиной. — Нет бы остановиться на одном, — горячие слёзы скатываются по щекам, — надо же было желать каждый раз больше, больше, — закрывает лицо ладонями, сотрясаясь от рыданий, — и даже… — всхлипывает, — даже его потерял. Имя Сяо он запретил себе произносить вслух ещё очень давно. Боялся, что ненароком позовёт, разозлит. Ещё больше боялся, что он, в итоге, не придёт. — Даже простое обещание сдержать не могу, — агрессивно размазывает слёзы по щекам, тщетно пытаясь успокоиться, — какой же я жалкий, — смеётся, отчаянно прикусив губу. А вокруг всё плавает, мешается в кашу, и голова гудит, пока сердце болезненно бьётся в груди, сжимается, страдая от накрывшего его одиночества. — Пожалуйста, — иступлённо шепчет, уткнувшись лицом в колени, — пожалуйста, только не оставляйте меня снова одного, пожалуйста… «Сяо», — и его янтарные глаза внимательно разглядывают барда, пытаясь понять причину его грусти. «Сяо», — краснеет, злобно фыркнув в ответ на очередную шутку. «Сяо», — спотыкается на месте от неожиданности, когда Венти зовёт его по имени. «Сяо», — грустно мерцает своим янтарем, молча отказывая барду — не останется с ним. — Сяо, Сяо, Сяо. — Венти. И Барбатос удивлённо вскидывает голову, икая от испуга, но даже разглядеть ничего не успевает — его сгребают в объятия, крепко-крепко прижимая к груди, и чужие руки хаотично гладят его по спине, плечам, затылку, пока губы нашёптывают слова успокоения: — Прости, — утыкается носом в макушку, тяжело вздыхая, — прости, только не плачь, ладно? Всё хорошо, Венти, не плачь, я здесь, пожалуйста, успокойся. Барбатос несколько раз глупо моргает, всё ещё продолжая жалобно всхлипывать. Потом резко отстраняется, отодвинув… Сяо? от себя за плечи: — Ну вот, — нервно хихикает, — надо бросать пить, а то ты мне уже даже мерещишься, — а по щекам снова скатываются слёзы. Якша молча щипает его. — Ай-яй, — Барбатос шипит, отдёргивая руку, — какого хиличурла, ты щип… — замолкает, удивлённо вытаращившись на якшу, — Сяо…? Якша угрюмо кивает. — Оу, — Барбатос складывает губы в удивлённую букву «о», — д-давно не виделись. Как у тебя дела? — Ты плакал, — обеспокоено хмурится, сжимая лежащую у него на плече руку барда своей ладонью. — О, — Барбатос нервно хихикает, — это от смеха, не переживай, я… всё хорошо, Сяо, — тщетно пытается отнять ладонь. Якша крепко стискивает её, не отпускает: — Ты звал меня и плакал от смеха? — скептично вскидывает бровь. — Долгая история, случайно вырвалось, прости, если отвлёк от дел, — тараторит, отчаянно краснея, уже оставив попытки освободить свою руку, — просто у меня соседи такие смешные, представляешь? Попытались сосватать свою дочь мне, а я ведь архонт, какая свадьба вообще? Я им видите ли очень понра- — Венти, — адепт устало хмурится, а бард моментально затыкается, опустив свой полный слёз взгляд в пол, — дыши. Барбатос судорожно вздыхает. Несколько раз. Успокоиться не получается — с каждым новым вздохом плакать хочется всё сильнее, а якша всё только усложняет, пока ласково сжимает ладонь барда в своей. — Ты пришёл, — шепчет, прикрывая глаза — надеется, что так слёзы не выкатятся. — Ты звал, — «Так громко, что я чуть не оглох» — но это он не озвучивает, а то Венти точно тут лопнет от стыда. — И что? — и Барбатос поднимает свой уставший аквамариновый взгляд на Сяо — тот теряется, тонет в озере печали и скорби. Венти… он всегда такой… обманчиво беспечный, радостный, лёгкий, как летний морской бриз. Его улыбка способна вылечить любую болезнь, его смех красивее и звонче любой сыгранной им мелодии, его глаза сияют ярче звёзд на ночном небе — он панацея для потерявшихся и заблудившихся во тьме. Но сам себя вылечить не может, и адепт каждый раз поражался той внутренней силе, которой обладает бард, хрупкий, маленький, ранимый, как бы сильно ему больно не было, он упорно находил силы двигаться дальше. И сейчас, глядя в уставшие, посветлевшие до изумрудной голубизны глаза, Сяо хотелось ему помочь, хотелось стать той опорой, благодаря которой Барбатос сможет двигаться дальше. — Я… — адепт цепляется второй рукой за плечо барда, — прости меня, Венти, — низко опускает голову. — Всё в порядке, — ни черта не в порядке. — Нет, я… — Сяо в панике кусает губы, не зная, какое слово подобрать, — прости, что ушёл и не приходил больше. Я очень скучал, правда, и… я шёл к тебе… Тут Барбатос как некстати вовремя замечает в его волосах пару засохших, осенних листов. — Судя по всему, не шёл, а бежал, — облегчённо смеётся, осторожно вынимая их — адепт вздрагивает, сначала порываясь отшатнуться, но заставляет себя сидеть на месте. — Да… бежал, — смущается, и щёки горят, а бард смеётся ещё громче, — но ты позвал, и я вспомнил, что можно было просто телепортироваться. — Удобно однако, — хмыкает бард. И оба замолкают. Им вообще всегда было комфортно друг с другом молчать, с самой первой встречи. Тишина разливалась между ними тихим шелестом листьев и ласковым журчанием воды в ручейке неподалёку. Сейчас она ложилась тяжёлым грузом на плечи и сдавливала горло, а сердце неприятно быстро колотилось, пока язык немел, не в силах вымолвить и слово. — Как тебе мой новый дом? — Барбатос давит из себя предложения, вымученно оглядываясь. — Уютненько, да? Я, правда, только сегодня зашёл сюда, и не успел обжить его. Но ничего, ещё пара дней и в кладовке точно появится вино. Адепт мутным взглядом осматривает серую комнату и думает о том, что тут всё пропахло печалью. — Почему ты плакал? Барбатосу хочется помолиться Чжун Ли, чтобы он научил своего ребёнка не задавать лишних вопросов. — Да просто стукнулся об стенку головой, когда на кровать плюхнулся. Немного не рассчитал, с кем не быва- — И поэтому решил позвать меня? — адепт скептично вздёргивает бровь. — Чтобы я побил твою стенку? — О нет, я просто вспомнил, как ты поскользнулся на ровном месте и приложился головой о камень, а потом от злости раскрошил его в пыль. — И решил позвать меня, чтобы напомнить? — Ну… да? — Венти обречённо улыбается, пожимая плечами. В глазах Сяо столько скепсиса, что оно способно утопить всех в этом доме. — Не ври, — фыркает. — Сяо, — Венти устало вздыхает, — всё хорошо, правда, — качает головой. «Ты пришёл, и стало хорошо.» — Не ври, — упорно. — Сегодня были похороны Джинн, мне было грустно, — сдаётся, тараторит и мямлит, пытаясь сказать так быстро, чтобы мозг не успел осмыслить. «А ещё я невероятно скучал по тебе.» Адепт поджимает губы и смотрит очень взволнованно — вообще никогда так раньше не смотрел. — Прости, — опускает голову. — Всё в порядке, говорю же, — отмахивается бард, — лучше скажи, зачем ты шё… бежал ко мне? — А, — и якша наконец-то отпускает руку Венти (скорее от неожиданности) — тот облегчённо прижимает её к своей груди, будто это самое ценное сокровище, а якша вообще пытался её сожрать, — я… больше не адепт? — и смотрит так странно… не понятно, что Барбатос удивлённо вскидывает брови, теряясь от такого чистого и открытого взгляда. — Ты меня спрашиваешь? — Нет, я… больше не адепт и… — хмурится, — не буду уничтожать остатки архонтов. Венти молча прикладывает руку к его лбу. — Что ты делаешь? — растерянно лепечет Сяо немного отклоняясь назад и сжимая запястье барда в своей ладони. — Тут два варианта, — пожимает плечами Барбатос, — первое, — показывает один палец, — ты серьёзно болен и поэтому несёшь всякий бред, — хмурится, ощупывая лоб якши, — второе, — показывает два пальца, — ты настолько запугал всех своим мрачным выражением лица, что тебя попросили больше так не делать, — не выдерживает и разглаживает хмурые брови якши пальцами, тихо хихикая. — Я сам согласился, — и даже гордится этим. — Тогда заболеешь через пару дней, — кивает Венти, — когда твоё чувство ответственности сляжет с нервным срывом, — закатывает глаза, осторожно вытаскивая руку из крепкой хватки Сяо, — и теперь что ты будешь делать? Слоняться между деревьев, изображая смерть, и распуг- — Останусь с тобой. — Что? — нервно-истерично вырывается из груди барда. — Останусь с тобой, — спокойно пожимает плечами адепт. — Ты, — Барбатос шумно втягивает воздух носом, — шутишь сейчас, да? — Нет. Венти недоумённо моргает, глядя на него во все свои аквамариновые глаза, и даже рот приоткрывает. Сяо всё ещё дико неловко, но он хотя бы может взять себя руки (ради Венти), и лицо барда тоже может взять в руки. — Прости, что так долго не приходил, — хмурится, ласково оглаживая скулы замершего от неожиданности Барбатоса, — я испугался. — Правда останешься? — а Венти будто и не слушает его, в голове всё ещё эхом звенит: «Останусь с тобой». — Правда, — и кивает для пущей убедительности. — Навсегда? — зачем-то уточняет. «Нет, на пару дней», — хочет съязвить Сяо, но он лишь устало вздыхает и кивает: — Навсегда. И тут же жалеет вообще обо всём, что сказал до этого, потому что Венти, о архонты, этот дурацкий бард точно доведёт его до инфаркта, начинает плакать. Плакать, чтоб его! — Ты, — якша ошарашенно округляет глаза, — чего? — и нервно-судорожно притягивает лицо Барбатоса нос к носу со своим. Венти пытается что-то пробормотать, выдавить из себя, но все слова заглушаются судорожными всхлипами и рваными вздохами — Сяо почти начинает паниковать. — Не плачь, — легонько стукает его лбом в лоб, — не плачь, пожалуйста, — почти умоляет, потому что ещё чуть-чуть и у него самого истерика начнется. — Это… — Венти устало смеётся, — это от счастья, правда. — Лучше просто смейся, — предлагает отличную альтернативу якша. — Буду делать и то, и то, — бард её успешно отметает. — Нет, не плачь. — Тогда можно… — и Венти отстраняется, вытирая мокрые щёки тыльной стороной ладони, — можно я тебя обниму? Ого, а раньше он типа спрашивал? Сяо закатывает глаза и крепко прижимает к себе барда: — Можно, — выдыхает на ухо. Венти растекается и плавится от удовольствия: — Ты будешь жить тут со мной? — осторожно интересуется, выводя узоры кончиками пальцев на спине якши — тот покрывается мурашками и пытается дышать ровно. — А есть другие варианты? — устало интересуется, удобно устраивая свой подбородок на плече Барбатоса. — С крышей и стенами нет, — смеётся Венти, — но знаешь… — Сяо прямо чувствует, как он улыбается — от этого сердце так сладко-тепло замирает, что руки немеют, — мне сначала этот дом так не понравился, — бард отстраняется, неловко почёсывая кончик носа, — но теперь нравится, тут очень даже уютно, — окидывает комнату нежным взглядом и переводит его на молчаливо уставившегося на него якшу, — это потому что ты тут. — Ты мой дом, — он так незамедлительно реагирует, даже не сомневаясь выпаливает, а когда слова уже сорвались с языка, вздрагивает и нервно прикусывает губу, пока Барбатос тихо и счастливо смеётся. — Я тоже люблю тебя, — встаёт с пола и тянет за собой Сяо. Если бы тот мог, завилял бы хвостом от удовольствия, но нет, он лишь встаёт следом, удивлённо таращась на барда. — Любишь? — ещё и брови удивлённо вскидывает. — Серьёзно, Сяо? — Барбатос закатывает глаза. — Какой же ты глупый якша, я удивляюсь, — прикладывает руку ко лбу, слабо качая головой, — конечно, люблю, — пихает локтём в бок, — чуть с ума не сошел за эти двадцать лет. И вообще, — поворачивается к нему лицом, ярко улыбаясь, — наша встреча была предначертана судьбой, — поднимает указательный палец вверх, — я уверен. — Я тоже тебя люблю, — серьёзно отвечает якша, глядя в упор на барда. Если не брать в учёт его слова, то можно подумать, что Сяо ему угрожает. Венти смеётся ещё громче: — Да знаю я, знаю, понял это, когда ты подкинул липовые документы нашему библиотекарю, — машет рукой, а Сяо заливается краской, — серьёзно, как тебе это в голову пришло? Весь город на ушах стоял, — идёт к раковине, активно жестикулируя, чтобы ярче передать собственные эмоции, — и чего ты встал? — бросает взгляд через плечо. Сяо непонимающе вскидывает бровь. — Уборку я один буду делать что ли? — недовольно фыркает Барбатос, складывая руки на груди. — Ну уж нет, мой хороший, давай-ка вместе. — Уборку? — О да, я понимаю, ты достопочтенный адепт, которому не знакомы такие понятия, — голос Венти ворчит где-то в кладовой, откуда он выходит уже с несколькими тряпками и метёлками, — но поверь мне, это очень даже весело. — Да что ты говоришь, — саркастично бормочет под нос якша, делая пару шагов в сторону барда, — и зачем нужно убираться? — Как это зачем, тут же всё в пыли, будто это дом Гуй Чжун, а не наш, — Венти проводит рукой по столешнице и звонко тут же чихает, — ну вот, а я о чём говорю? Сяо уже всё равно на уборку. «Наш дом.» «Наш.» Сердце сжимается и пускается в пляску, и улыбка так и рвётся. То, чего они так долго и мучительно искали оказалось маленьким домиком где-то на окраине Мондштадта с серыми стенами и немного покосившейся крышей (Венти ни за что не признается, что это он случайно испортил её вихрем, пока истерил). Но это совсем не важно. Потому что Сяо понимает, быстро пересекая комнату — Венти испуганно жмётся в столешницу, искали они вовсе не дом. А друг друга. — Сяо, ты че- Бард что-то ворчливо бормочет, так, чтобы показать мол, я всё ещё не сдался, но потом всё же притягивает якшу ближе, зарывается пальцами в непослушные локоны. Позволяет себе опьянеть без вина. Упивается одним только Сяо, и ради него он готов отказаться и от лиры, и от ветра, и от алкоголя. Вообще на всё готов, если этот глупый уже не адепт будет рядом. Всегда. — Ладно-ладно, уговорил. Уборка подождёт.