Долгий путь домой

Пусть я кого-нибудь люблю: Любовь не красит жизнь мою. Она как чумное пятно На сердце, жжёт, хотя темно; Враждебной силою гоним, Я тем живу, что смерть другим: Живу — как неба властелин — В прекрасном мире — но один. М. Ю. Лермонтов

Венти любит вино, сесилии и одуванчики. А ещё он любит Мондштадт, играть на лире и Сяо. Ну и, на этом список любимых вещей барда трагически заканчивается. Больше он ничего не любит. Но, к несчастью, Мондштадт не особо любит Барбатоса, вино ему продавать не хотят, одуванчики каждый раз со смехом разлетаются по воздуху, стоит Венти, самому сосредоточию ветра, шагнуть ближе, а на лире в последнее время играть как-то не получается: струны больно царапают пальцы, да и ноты выходят какими-то неестественными, фальшивыми. Так что Барбатосу остаётся довольствоваться одними лишь сесилиями — их то он и рассматривает, рассевшись на ветке дерева и болтая одной ногой в воздухе, пока Сяо занимается своими адептовскими делами. Нежные, молочные бутоны уже вянут, и лепестки уныло обвисают в загрубевших ладонях, а бард только лишь печально вздыхает, откладывая цветок в сторону. Всё, что ему так нравится, умирает, улетает прочь, стоит только к нему прикоснуться. Наверное, именно поэтому ему было страшно касаться Сяо. А Ли Юэ вообще не очень нравится. Ну, точнее, ему нравятся Сяо, Чжун Ли (и то, только потому что он смешной и душный) и Бэй Доу — она пустила Венти на Алькор и даже угостила вином, не потребовав ничего взамен, когда бард зачем-то ездил в Инадзуму. Больше в Ли Юэ ему ничего не нравится — ни живописные скалы, ни корявые песчаные деревья, на которых весьма удобно сидеть, ни полуразрушенные, загадочные храмы, руины, таящие в себе многовековые тайны, ни реки и озера, сплетающиеся в ажурные узоры — ничего ему не нравится. Поэтому он сам не понимает, зачем, собственно, вообще сидит тут, на глупом песчаном дереве, возвышающимся над прохладной речкой, и рассматривает угрюмые пики виднеющихся вдали гор. Ну правда, зачем? Сяо, упрямо не замечающий Венти (либо делающий вид, что не замечает), гоняет туда-сюда слаймов неподалёку и, в целом, выглядит очень хмурым и злобным. Наверное, поэтому Барбатос и скрывает своё присутствие — боится пасть участью слаймов. Якшу — Венти задумчиво барабанит пальцем по коре дерева — явно что-то беспокоит, что-то, о чём они никогда не говорили, то самое невыразимое и трагичное, повисающее в воздухе, стоит Сяо прийти с новыми ранами и шлейфом тянующейся за ним порчей. Барбатос остро чувствовал несправедливость, потому что адепт отчаянно пытался поддержать барда (как умел, по крайней мере), а бард просто… не замечал его проблемы? Ну, по крайней мере, точно делал вид, что не замечал. По большей мере, конечно же, потому что якша сам не горел желанием рассказывать, а Венти не особо настаивал. Но в связи с… последними событиями — Барбатос устало вздыхает, нервно сминая увядший цветок в руках — игнорировать проблему больше не хочется. Как минимум, потому что Сяо не стал бросать Венти, когда тот нуждался в помощи. Как максимум, потому что это Сяо, а он — на губах расцветает лёгкая улыбка — всё-таки за последние лет десять стал очень дорог. Когда якша садится под то же самое (!) дерево, на котором так удачно уместился Барбатос, но продолжает либо стойко игнорировать, либо упрямо не замечать, бард начинает волноваться. Совсем чуть-чуть, самую малость. Ну так, знаете, червячок в животе жалобно запищал и снова скрылся, уполз. На самом деле, ему в эту же секунду захотелось громко так фыркнуть то ли от смеха, то ли от возмущения, ну, в общем, обнаружить себя, да. Ещё больше захотелось присесть рядом и отогнать всю порчу, помочь хотя бы чем-то (Венти просто не знал, что для Сяо это вовсе не «хотя бы»). Но… Но сейчас перед ним стоит другая задача (познать истину), оттого приходится сжимать ладони в кулаки, кусать губы и стараться не дышать, чтобы якша, не дай архонт, его не заметил. Что пытается увидеть Венти, не знает даже сам Венти, он просто надеялся на чудо. Нет, ну вдруг Сяо решит поговорить с собой, там, не знаю? Сяо молчит и меланхолично рассматривает живописные скалы — Барбатос искренне надеется, что он не думает о том, чтобы сброситься с них. Иногда даже казалось, что адепт просто напросто заснул, но нет, тот изредка шевелился, осматривался, будто боясь, что кто-нибудь потревожит его покой, а потом снова застывал, как статуя, вперив свой взгляд куда-то вперёд. Это ещё Барбатос не видит его лицо: как он часто морщится, поджимая губы, будто от боли или раздражения, или от всего разом. Не видит, как сжимает ладони в кулаки до побеления. Не знает, как он сдерживает обессилено-злобный рык — до дрожи в руках хочется упасть куда-нибудь (где есть колени Барбатоса) и забыться вечным сном. А самое странное, что очень волновало барда все эти тридцать с половиной минут, которые он отсчитывал по секунде, это то, что Сяо, его милый и самый красивый Сяо, не снял маску. Вот так ночью на него наткнёшься и словишь инфаркт от ужаса — Венти почти хихикает, но вовремя спохватывается и глотает смех. Нет, всё это, конечно, весело, но… но маска же эта — Барбатос хмурится, разглядывая иссиня-чёрную макушку с высоты своей удобной ветки — только хуже делает, это понять можно даже невооружённым взглядом, бард приходит в ужас только от вида чёрного тумана, клубящегося от маски да и всего Сяо. Он даже уже почти спрашивает, мол: «Чего не снимаешь?» — и почти доводит якшу до обморока от испуга, но адепт, этот беспечный и самый нужный адепт, делает поистине невероятную вещь. Адепт засыпает и опасно кренится вбок — тут Венти уже не до шуток, он быстро скользит вниз по воздуху, как по песочной насыпи, и ловит Сяо до того, как он поцеловался бы головой с землёй. — Надо же, — удивлённо бормочет, осторожно укладывая якшу себе на колени, — я только что узрел, как великий Охотник на демонов вырубился от усталости, — не то, чтобы он не видел спящего Сяо до этого. Просто, ну, вообще-то в те моменты, когда адепт позволял себе проявить слабость, рядом был Венти, который, в случае чего, прикрыл бы многострадальную спину друга (а ещё Барбатос намеренно играл колыбельные, убаюкивая своего любимого якшу). Сейчас его никто не убаюкивал, и Барбатос, осторожно снимая гадкую маску с лица, печально улыбается, разглядывая бледное лицо Сяо, и срываясь на шёпот от накатившего на мгновение отчаяния выдыхает: — Зачем же ты себя так изводишь?

***

Сяо не сказал бы, что он себя изводит. Он скорее пытается себя изжить, нет, сжить. С Тейвата. Потому что только так ему удастся обрести покой и тишину. Если кто-то считает, что встреча с Барбатосом стала роковой, то это правда. Она стала роковой. Точкой невозврата. Теперь якша живёт по секундам, которые отмеряет его болезненно бьющееся в груди сердце. Теперь он живёт от вдоха к вдоху — их дарит Барбатос время от времени, а в остальное Сяо захлёбывается и тонет. Было бы лучше, если бы они никогда не встретились — адепт яростно ударяется остриём копья в землю, откидывая геовишапов на пару метров — потому что тогда Сяо бы никогда не познал тех сладких, тёплых и нежным чувств, которые можно испытывать к… Венти. Никогда бы не узнал, что острые шипы, впивающиеся в сердце, это вовсе не болезнь и не последствия порчи, а всего лишь навсего одиночество. Якша спокойно бы жил дальше, не ведая, что с ним происходит, всё также недоумевая и пытаясь понять самого себя. О, каким же глупцом он был, когда стремился познать всё то, что, колючей проволокой вилось в его душе! Теперь с каждым днём росло осознание. Такое осознание, что хочется удавиться или кинуться грудью на собственное копьё — Сяо кидается им в подоспевших слаймов. Теперь он ненавидел себя каждой клеточкой своего тела. Ненавидел за слабость, которая всё чаще проявлялась в мелочах — руки дрожат от боли, не физической, а душевной, голоса перестали быть фоновым шумом, который адепт успешно игнорировал сотни лет, теперь их яростные крики смешивающиеся с вкрадчивым шёпотом, ранили в самое сердце, и от них очень хотелось сбежать. Якша сбегал к Венти, прекрасно понимая, что это лишь минутная передышка — прыжок перед падением. Иногда Сяо невольно задумывался о том, а что было бы спаси его не Моракс, а Барбатос? Нет, даже не так. Он спрашивал Селестию: «Почему меня спас Моракс, а не Барбатос? Почему? За что?». Как маленький ребёнок плачет, спрашивая маму: «Почему меня обижают?», так и якша устремлял свои золотистые глаза к нему и упрямо шептал: «Почему? Почему? Почему?» Ведь Венти… он бы не позволил якше так страдать, да? Он бы обязательно помог маленькому демону, не обрёк бы на ещё большие страдания. Правда потом Сяо ещё яростнее уничтожал всё заражённое порчей вокруг себя (кроме самого себя), коря себя за такие мысли. Как он может так думать вообще? Нет, он всем сердцем уважает Моракса. Он отдаст ему свою жизнь, весь мир уничтожит, если тот попросит. Он позволит тьме сожрать собственную душу, лишь бы контракт был выполнен, ведь Чжун Ли спас его. А голоса в голове мерзко хихикают: — Разве это можно назвать спасением? Теперь адепт сомневается, существует ли спасение дня него? Вдруг Селестия, когда создавала этот мир, просто по собственной прихоти решила обойти стороной Сяо? Или забыла про него, а когда вспомнила, то удивлённо ойкнула и кинула в него Барбатоса, просто чтобы стало чуть легче. Но легче ведь не стало. Стало только тяжелее, как только Венти показал ему другую сторону. Ту сторону, где можно никого не убивать, даже дурацких хиличурлов, где можно наслаждаться вином и играть на лире, спать под сенью большой пихты и не тревожится ни о каких контрактах. Барбатос на пальцах, как маленькому ребёнку, объяснил, разъяснил, распутал все узлы в душе якши, и теперь, когда те повисли угрюмыми веревками, стало так невыносимо тяжело, что Сяо хотелось плакать от отчаяния. Или хотя бы просто рычать и давиться собственными эмоциями — их оказывается было много, просто якша не замечал. Но теперь-то он знал, что такое самобичевание — им адепт занимался круглые сутки, но просто слова самого не ведал. Теперь собственные обязанности не просто лежали на плечах неподъёмным грузом, они вдалбливали якшу по пояс в могилу, которую он сам заботливо рыл все эти годы. Теперь хотелось плюнуть на всё и остаться, но дурацкое, ужасное, отвратительное чувство ответственности, то самое, от которого Барбатос брезгливо морщился и раздражённо цокал, не позволяло, оно грызло даже в те моменты, когда Сяо вырывался из обернувшегося вокруг горла ошейником Ли Юэ, в свободный Мондштадт, чтобы глотнуть свежего воздуха — он оказался наркотиком, и ломка была действительно ужасающей. Может — адепт откладывает копьё в сторону, усаживаясь у корней песчаного дерева — и правда будет лучше исчезнуть? Смотрит на заострённые пики гор вдалеке — маска обжигает лицо, но адепт даже не пытается её снять. Знает, что не получится. Нет, боится, что не получится. Каждый раз боится, что это последний. Последний удар копьём, последний вдох. Последняя встреча с ним. Боится, что однажды эта осточертевшая маска окончательно сожрёт его. Боится, потому что до дрожи в руках хочет жить — чтобы не оставлять Венти одного. И, вот же парадокс, кусает губы до крови, отчаянно надеясь, что в этот раз она уже наконец-то высосет из него всё, что осталось в его прогнившей душе, заберёт последний вздох и удар сердца, а его сожмёт когтистой лапой, потому что ещё пара лет, и адепт окончательно сойдёт с ума, мотаясь от свободного ветра к тяжёлым скалам. Глаза жжёт от яркого солнечного света, и Сяо устало жмурится, напрасно пытаясь отогнать сон — боится, что кошмары снова захлестнут его с головой, не хочет спать там, где ласковые руки не перебирают нежно иссиня-чёрные пряди. Но он — сон — коварный, хитрый и беспощадный, накрывает, не спрашивая, и веки уже такие тяжёлые, что поднять их не в силах даже всесильный Сяо, устало клюющий носом. И всё мажется, мешается: и мысли, и горные пики, с которых хочется насмерть броситься, и ослепляющее солнце — якша борется из последних сил, но даже тут проигрывает. Он вообще в жизнь, видимо, проиграл, получил на руки одни шестёрки и семёрки, остался в дураках, оттого и засыпает беспечно, искренне надеясь, что уже не проснётся.

***

Открывает глаза, когда яркие лучи уже не ослепляют, не припекают, а земля вообще морозит, остывшая. Открывает и тут же подрывается на месте, сталкиваясь с двумя любопытно-уставшими аквамариновыми глазами — они способны заменить и солнце, и луну на небосводе, но адепт вряд ли позволит этому случиться, потому что это единственное сокровище, которым он не способен ни с кем поделиться. — Доброе утро, — ласковая улыбка ползёт по лицу, но Сяо чувствует, как нервно и напряжённо дёрнулись запутавшиеся в его волосах пальцы Барбатоса, утягивающие якшу обратно, на колени, — хотя, уже скорее ночь, и у меня плохие новости, — хихикает, обращая свой взгляд на небо — теперь в нём плескаются звёзды, которые адепт так сильно хочет поймать, что руки немеют, — ты сбил свой режим, — даёт лёгкий щелбан, от которого всё лицо начинает гореть, а Сяо просто прикрывает глаза и качает головой. — У меня его никогда не было. — Да-да, — Барбатос устало машет рукой, — у тебя свободный график, я знаю, — смеётся, ласково перебирая пальцами волосы якши, — хотя, — тяжело вздыхает, — скорее вынужденный — спишь, когда сил нет махать копьём и тыкать им в слаймов. Адепт даже не знает, как возразить. Просто смотрит устало и немного обречённо на молочное под бледным сиянием луны лицо Венти и молча восхищается. — Что ты здесь делаешь? — лучше перевести тему на что-то нейтральное. Что-то, что не касается Сяо. Что-то, что не будет тревожить Барбатоса. — А что? Мне нельзя навестить друга? — бард хмурится и тыкает пальцем в щёку якши, — и вообще, может, я тоже захотел заделаться адептом, — закатывает глаза, — вон, смотри, даже уничтожил парочку слаймов, — кивает куда-то — Сяо переводит свой янтарный взгляд — в сторону, где блестит лужа бывших некогда слаймами слизи. — Мне кажется, у меня даже неплохо получилось, — игриво подмигивает моментально нахмурившемуся якше, — но соревноваться с тобой я, конечно же, не буду, даже не проси. Не хочу, чтобы ты расстраивался после проигрыша. Адепт еле слышно фыркает, приподнимаясь на локтях. — Если ты ищешь своё копьё, — весело вещает сбоку от его макушки Венти, — то я его надёжно спрятал, — Сяо садится, недоумённо оборачиваясь к барду, — и не отдам, пока ты не отдохнёшь, как следует. — Я отдохнул, — хмурится, поджимая губы. — А, — Барбатос удивлённо вскидывает брови, — не знал, что кошмары помогают расслабиться и отдохнуть, — осуждающе качает головой, растягивая губы в уставшей улыбке, — учту. В следующий раз тогда не буду мешать. Оставлю вас наедине, — ложится на траву, закидывая руки за голову, — только ты и великолепные кошм-а-ары, — тянет, и Сяо отчётливо слышит в его голосе нотки волнения. Или ему просто кажется, — просто великолепно, не находишь? — Я привык, — пожимает плечами. — Да ты, судя по всему, можешь привыкнуть ко всему, что приносит дискомфорт, — фыркает Барбатос. Ну, вообще, можно сказать и так. Да только Венти сбил все настройки, и теперь якша никак не может вернуться к первоначальной версии, оттого и мучается. — Это ничего. — Ага, — бард устало зевает, прикрывая рот ладошкой, — ничего, кто б сомневался, — ворчит, поворачиваясь на бок, и протягивает ладонь к сидящему рядом адепту — тот недоумённо косится в сторону Барбатоса и не понимает, чего от него хотят. В итоге, просто протягивает свою руку в ответ и надеется, что не совершил глупость. — У тебя, видимо, всё ничего, что касается лично тебя, — глупость совершает бард, когда сплетает свои пальцы с Сяо и дёргает последнего на себя — якша безропотно подчиняется, укладываясь рядом, на бок, лицом к лицу с Венти. Барбатос, немного уставший, немного расстроенный, немного взъерошенный, пьяно улыбается — доверчивый взгляд якши плавит — будто пытаясь одним этим жестом убедить Сяо перестать топиться во тьме. Адепт растерянно выдыхает, бездумно рассматривая собственную руку: бард выводит большим пальцем узоры на его ладони, словно пишет что-то, что-то, что боится сказать вслух. — Мне не нравится, что ты терпишь, — поджимает губы, вглядываясь в блестящие в темноте глаза якши, там золотой пылью по радужке разлетелась печаль и усталость. — Мне тоже… — еле слышно, почти не размыкая губы. — Ещё бы, кому понравится терпеть боль от кармы, которая терзает тебя веками? — недовольно ворчит Барбатос, и Сяо на мгновение забывается. Ради таких моментов и живёт. Когда весь мир вокруг замирает, и они остаются вдвоём — оба измученные, оба разбитые и одинокие, зато вместе. И ни тихий шелест травы, ни мерцающие во тьме светлячки, ни молочный свет луны с плывущими по небу иссиня-чёрными облаками, ни карма, неприятно зудящая где-то внутри, около сердца — ничто не способно украсть у Сяо восхищение такими моментами. И он безмолвно всматривается, ловит, заключает в янтарную тюрьму каждый миллиметр. Подрагивание пушистых ресниц, прячущих самый чарующий взгляд во всём Тейвате. Сломанную улыбку на сухих, искусанных губах, ту, которая преследует во снах, которая мерещится везде. Бледные веснушки золотом рассыпавшиеся по молочной коже, Сяо ловит себя на мысли, что их хочется посчитать, как звёзды, сложить в созвездия, и пусть на небе для него не найдётся места, якша не расстроится, лишь бы тут найти «Златокрылую птицу», и этого будет достаточно для счастья. Мерцающие лазурным цветом косички, стекающие по ключицам — хочется, как обычно это делает Венти, зажать кончиками пальцев или позволить шёлком скользнуть по коже. Маленькая ладонь, что намертво переплетена с загрубевшей Сяо, Барбатос подносит их сцеплённые руки в своим губам и, о архонты, шепчет что-то, опаляя горячим дыханием кожу, и адепт практически сходит с ума. Практически, потому что не позволяет себе окончательно забыться, просто сканирует и запоминает, как фотоплёнка, чтобы потом вспомнить, зацепиться за старую фотографию, как за единственный лучик света. Запоминает каждую мелочь и выдыхает, разрушая до основания только что построенные воздушные мосты: — Мне тоже не нравится, что ты терпишь, — исправляет, дополняет, и Барбатос сначала хмурится, не понимая. А когда понимает, грустно усмехается, расцепляя их ладони — хочется взять свои слова обратно. — Мне не больно, — хмурится, — и я от этого не страдаю физически. Это не угрожает моей жизни, — упрямо всматривается в расслабленные черты лица якши — тот будто снова засыпает, сражённый наповал очарованием Барбатоса. — Всё хорошо, — успокаивает, хотя знает, что нагло врёт. Просто… не нужно Венти знать о том, что его волнует. Не нужно ему беспокоиться, это… не нужно и всё. Сяо достаточно и того, что он сейчас рядом. А всё остальное… это такой пустяк, это ничто по сравнению с тем, что дарит ему Венти в эти долгожданные встречи. — Врёшь, — бард прикрывает глаза и качает головой, — ты такой бессовестный, Сяо, — смеётся, и якша готов отдать свою жизнь, лишь бы этот смех звучал вечно. Не нужна ему никакая тишина, пусть только Барбатос смеётся, — пытаешься обмануть меня, — тыкает пальцем себе в грудь, — самого великого барда в Тейвате, — фыркает, понимая, насколько абсурдно это звучит, — в том, что с тобой всё хорошо. — Я не вру, — «когда я с тобой, всё хорошо, правда, Венти». — Врёшь, — снова фыркает, раздражённо закатывая глаза, — я же вижу, что тебе больно, — и Сяо становится больно от той грусти, что пропитала голос барда. — Не больно, — упрямится. — Больно, — второй тоже. — Нет. — Да. — Нет. — Да, — и ладонью рот прикрывает до того, как Сяо успел бы возразить, хитро сверкая глазами. — Ну что за глупый адепт? — ворчит, качая головой. — Пожалуюсь на тебя Мораксу, скажу, что ты совсем меня не уважаешь и споришь. Якша скептично вскидывает бровь, осторожно, можно сказать, ласково обхватывая чужое запястье пальцами. Знает — не пожалуется. И словом не обмолвится. — И маску твою дурацкую выкину, — отнимает свою ладонь от лица якши и достаёт её буквально из воздуха — машет ею перед Сяо, а адепт только сейчас понимает, что Барбатос её снял. Что он касался её руками. Что он… держал её у себя всё это время. Ужас накатывает на него волнами. — Так, — Венти смеётся, откладывая маску в сторону, — ты только дыши, ладно? — обхватывает лицо адепта ладонями, ласково оглаживая щёки. — Клянусь, ни один архонт во время избавления тебя от сего ужасного предмета не пострадал, — и растягивает его щёки в стороны. Сяо фыркает, вырываясь. — Не трогай её больше, — хмуро и так по-мораксовски, у Барбатоса аж мурашки пошли. На секунду даже показалось, что он сейчас встанет и грозно продекламирует: «I will have order». Но, я от себя скажу, это всё же лучше, чем: «Osmanthus wine…». — А ты больше её не надевай, — парирует, совсем не пугаясь. Венти вообще не понимал тех, кто боялся Сяо. Ну, типо… вы вообще его видели? У него же такое милое лицо, хоть и хмурое, как можно его бояться? Адепт тяжело вздыхает, переворачиваясь на спину: — Не могу, — шепчет, а в горле застревает: «Но хочу». Оно давит и царапает так, что становится физически больно. — Какой же ты упрямый, — устало ворчит под боком Барбатос, усаживаясь прямо, — вот серьёзно, твоим упрямством можно скалы бурить, Сяо, — упирается руками в землю около головы якши и беспомощно заглядывает ему в глаза, — оно даже крепче каменных колонн Моракса, — хихикает, возвышаясь над бездумно всматривающимися в лицо барда адептом. — Вот смотрю на тебя и не понимаю, как ты вообще выжил с таким-то характером? — Не знаю, — зато честно. — Сяо, — якша не любит, когда Венти говорит так. Обычно, когда он зовёт его таким серьёзно-печальным голосом, то потом обязательно говорит что-то, что больно бьёт по сердцу. Что-то, что потом годами зудит где-то под кожей, раздражая нервы. «Сяо, почему мы не встретились раньше?». «Сяо, ты выглядишь очень одиноким». «Сяо, ты делаешь меня счастливым, ты знаешь?». «Сяо, я хочу, чтобы ты ни о чём не печалился». И это будет очередная капля упавшая в почти переполненную отчаянием чашу, якша уверен. Но всё равно спрашивает: — Что? — Если я тебя попрошу, — бард склоняет голову вбок, грустно блеснув глазами во тьме, — ты останешься со мной? — отводит взгляд в сторону, нервно сглатывая ком в горле. — Навсегда. Это не капля, это целый кувшин. И всё выливается за края.