Сети из струн

Гониль ни о чем не думал, пока приводил ударную установку в порядок. Был уже вечер, большая часть преподавателей разошлось по домам, в коридорах было до глухого эхо тихо, каждый шорох разносился с двойной звуковой силой. Кажется, что даже дыхание шуршало по всей аудитории. Руки пробивает очередной приступ тремора, и он роняет палочки, это становится точкой не возврата. Именно тем переломным моментом, когда плечи стали дрожать, а воздух на всей планете ушел в дефицит. Гониль отдал бы все свои деньги, лишь бы безболезненно сделать ещё пару вдохов. Шуршание одежды Сынмина, что передвигался словно кот, удостоились такой же участи глухого эхо, но именно оно заставляет оставаться в сознании. На плечо мягко падает жилистая ладонь, место жжет фантомными иголками боли и Гониль вымученно хрипит: «Я в норме.» Но ему не верят. Он знает этот взгляд, не нужно поднимать голову чтобы убедиться — он знает, что всё далеко не в норме. Сынмин всё знает. Объятия выжигают из него душу. Это не то, что ему нужно, точнее не тот, кто ему нужен. Сынмин и это понимает, но не отпускает, зарываясь одной рукой в сухие, рыжие волосы. Гониль недавно покрасился. Это решение было импульсивным, но ему нравится видеть в отражении себя совершенно нового. Теперь он дрожит всем телом. Была и иная причина покраски — седые клочки волос, которые служили напоминанием, через что пришлось пройти. — Я самый тупой человек на земле. Сынмин мягко похлопывает его по спине в успокаивающем жесте и тихо шепчет: — Он не вернётся. И он в тебе не нуждается. Посмотри правде в глаза. Но Гониль не верит. Он видит Гаона даже тогда, когда понимает, что его рядом быть не должно, его нет рядом и, кто знает, возможно больше не будет никогда. Сынмин медленно отстраняется, шуршит белая рубашка, будто накрахмаленная, теплые ладони обхватывают осунувшийся овал лица, но Гониль не хочет смотреть ему в глаза. — Всё хорошо. Я рядом. — Ты мне не нужен, — Гониль метает острый взгляд и натыкается на выражение лица, на котором написано красным по белому «Я знаю». Наверное, написано кровью, потому что у парня совершенно мертвые глаза, пропитанные горечью и болью. Нет ни намека на надежду, он знает, что совсем безнадёжно утоп в этом болоте. — По всей видимости, самый тупой человек здесь я. Поцелуй обжёг холодный лоб и хочется взвыть от неправильности, от несправедливости, от обиды и отчаяния. — Он убьет тебя за это. — Ему плевать. — Прекрати. Но Сынмин игнорирует эту просьбу и берет в ладони холодную руку. Тыльную сторону снова прожигает, как боль от ожогов, когда Гаон тушил сигареты о нее. — Он не любит тебя. — Ты снова несёшь бред. Я сам всё сломал. — Бьёт — значит, любит? Такова цена любви в твоём понимании? — Сынмин дёргает за подбородок, больно сжимая челюсть двумя пальцами. Он смотрит и видит, как непрошеные слезы застилают глаза. Смотрит на полосы синеющих от холода шрамов. — Чтобы показать тебе силу чувств, мне нужно сломать тебе нос и резать твои щеки? Держать тебя неделями привязанным к батареи и тушить о тебя окурки? Не подумай не верно, я люблю тебя, как друга и никогда бы не сделал ничего подобного. Гониль молчит. Волком смотрит в ответ, готовый вцепиться в глотку защищая своего человека. Никто не понимает и не поймет, через что пришлось пройти ему и Гаону. И никто не имеет право лезть в это дело. — В этом виноват лишь я… — В этом виноват только он и ты это прекрасно знаешь. Он сломал тебя, заставил унижаться, терпеть его выходки. Он искал союзника равному ему, но увидев, на что ты способен ради него — тут же изменился. Он не считает тебя равным, для него теперь ты — как каждый из этих слюнтяев. Гониль звереет, отбрасывает руки Сынмина от себя, отходит на шаг назад и злится, злится, злится. Это не правда. Всё не так. Никто не понимает. У них другие отношения, выше этого сброда. А Гаон просто болен, душевно, ему нужен Гониль, а Гонию нужен он. Всё это бредни, никому не понять. — Да ты сам крышей едешь. Любишь, как друга? Друзей разве целуют? Я ведь вижу, как ты смотришь. Чувствую, как ты касаешься, как тянешься. Ты ведь меня ни на минуту не оставляешь, какая дружба, ты просто хочешь занять его место! Но ты никогда не станешь им! Сынмин молчит. Смотрит, как на зверенка, угодившего в капкан. От этого Гониль бесится ещё больше. Да что он понимает вообще?! — Ты не друг мне. Совсем не друг. Проваливай. Сынмин слабо улыбается. Но не двигается. Он медленно поворачивается к окну, большому, витражному. Через яркие мозайки стекла, на него разноцветными пятнами падает свет, делая его сюрреалистичным, неживым. — Я правда вижу тебя только, как друга. Ещё с начальных классов. Ты всегда меня поддерживал. Может ты этого и не помнишь, но именно ты тогда отговорил меня от попытки суицида, — Сынмин возвращает взгляд полный знания и спокойствия, улыбаясь чуть ярче. — Ты тогда сказал, что миру будет больно потерять такой талант, потерять меня. Я равнялся на тебя. Спасибо, что дал мне надежду… Поэтому, как бы ты не злился, как бы не ругался, я не оставлю тебя. Он подходит ближе, обнимает крепко, и у Гониля срывает крышу. Он бьёт со всей силы по спине, позвоночнику, голове, в которой видимо нет предохранителей. А после, осознав, что его не отпускают, он опускает руки. Смотрит вверх, в разбитый трещинами потолок, и плачет. Кричит дурниной, волком брошенным стаей, сломленным и разбитым зверем. Он кричит и воет. Слезы обжигают щеки, прожигают нос, и рвут лёгкие. Но объятия не жгут, они согревают и Гониль обнимает в ответ. Его не бросят. Ни сейчас, ни позже. Ни встанут в ступор, не разобьют кольцом скулу и бровь. Не станут душить и извиняться за причиненные боль и страдания. И только сейчас. Только в этот момент. Промелькнула мысль: «Может оно к лучшему?»