Храм

Постскриптум. Я пишу тебе, пишу! Привет тебе! Тебе - и малышу! Так долго строить храм и сжечь за миг. Лишь может тот, кто этот храм воздвиг. Сплин, Храм

— Ты опоздал, — Вельзевул ощутимо потряхивает, но она продолжает изображать злорадство. — Неужели? Я знаю, что он еще жив! Он — мой! — Тогда ты должен знать, что его скоро казнят. И ты ничего не сможешь сделать с этим, сын божий, — в ее устах это звучит, как издевка. Иешуа осматривается вокруг, вслушивается, мысленно ищет Кроули. И понимает. Да, он понимает. — Хотите казнить его святой водой? — он практически смеется в ее лицо, — его? Мою жену? Богом избранную? Ту, что хоронила меня, и омыла мое тело и несла благую весть апостолам моим? Что ж, попытайтесь. — Он — демон! — Он мой демон. И если ты, или кто-то из вас, только посмеете, только попытаетесь приблизиться… — Что? Что ты сделаешь? — Я снова спущусь сюда, вот, что я сделаю. — И попросишь нас покаяться? Очень, очень страшно, — но она действительно напугана. — Нет. Я сожгу здесь все. Я вас уничтожу. И памяти о вас не останется, будто и не было никогда никакого ада и никаких отступников. — Ты не посмеешь. Ты падешь. — И останусь жить. А вас — не будет, — говорит он твердо, позволяя себе светиться. Здесь никогда еще не бывало так светло. — Ты не… — Ты не знаешь, что такое любить, — и в этом он ошибается. Она явно знает о любви, все демоны знают. — О, главное, что ты знаешь. Любить — это оставить кого-то веками тосковать о своем нерождённом ребенке, верно, Мессия? — говорит она зло, но ему чудится какая-то застарелая печаль в ее голосе. Будто где-то в глубине того, что когда-то могло зваться душой, ей жаль и самого Кроули, и всех, кто здесь, внизу, делит с ней вечность. — Нет, — он не пытается скрыть, как ее слова задели, — нет. Любить — это отдавать. — И много ли ты ему отдал? — Я готов отдать ему все, что угодно. Ведь я пришел сюда. К тебе. И тебе придется обещать. Когда со святой водой не выйдет, вы его отпустите. И не станете преследовать. — Ты забываешь, что он демон, — гаденько усмехается Вельзевул, скрывая панику. — Обещай, — требует Иешуа, демонстрируя сияющие белоснежные крылья, шесть метров каждое. — Обещай! — Обещаю, успокойся! — ей больших трудов стоит не зажмуриться, и Иешуа немного приглушает свет, скрывая крылья. Она и понятия не имеет, кто научил его, как явить крылья в реальность. — И помни, я слежу за тобой. За всеми вами. — добавляет он, собираясь уходить. — Он — демон! Он никогда… — начинает было она. — А это и неважно, — Иешуа улыбается ей, и она застывает, — важно то, что я люблю его. И я готов простить его. И всех вас тоже. Именем Бога. И я прощаю. Он уходит, держа спину ровно, не глядя по сторонам. Хотя безумно хочет посмотреть на тот сад, где Кроули провел столько лет по его вине. Она и не догадывается, что сам он себя никогда не простит. Все, что произошло — только его вина. Это он, он испугался, что не оставит никого после себя. Что умрет — и ничего не останется после него на свете. Это он — предложил, попросил ее, свою жену. И была та, прощальная ночь, их ночь. А через три дня он умер, умер и оставил ее. Он ведь даже не знал при жизни — получилось ли. Но ведь Кроули точно знал. Можно было просто задать вопрос. Не спросил. Не пришел к ней. Не успел. В конечном итоге Чума ушел в отставку именно его стараниями, как бы мелочно это не выглядело. Он отомстил. Но что это могло изменить? Он стоял перед райскими вратами и держал за руку маленькую рыжую девочку с голубыми глазами. — Ей сюда нельзя. — Я решаю, — ответил он твердо, — она не успела согрешить, значит ее место здесь. Азраил ухмылялся за его спиной. Ангел, охраняющий врата, поднял копье. У Иешуа не было ни копья, ни меча, ни даже ножа. Только маленькая призрачная ладошка в руке. Жизнь, которой не оставили шанса. И незнакомая прежде ярость сплеталась в груди, мешала дышать. Он выпрямился. И повторил: — Я решаю. Он практически ждал, что его поразит молния и небесная твердь разверзнется под ногами. Ничего не произошло. Ангел стоял с копьем наизготове, но Бог не вмешалась. Он не знал, верно ли поступает, знал только, что иначе не может. — Так нельзя, — повторил ангел нерешительно. Иешуа не отвечал. Он шел ему навстречу, не опуская головы, и его пропустили. — Отныне все нерожденные дети будут отправляться на небеса, — сказал он властно, думая лишь о том, что времени мало и земля ждет его. Думая о том, кого оставил там, и о своих долгах. Ангелы собирались за его спиной, перешептывались. — Но как же… — Невозможно… — Нужен приказ… — Новый закон… Он слышал их голоса за спиной, слышал и не слушал. Это следовало сделать куда раньше. Дверь оказалась деревянной, на полотне были вырезаны дубовые листья и маленькие желуди (точно такие же были на качелях в их старом доме). Азраил растворился в воздухе, с тихим хлопком, сполна насладившись невиданным прежде зрелищем и убедившись заодно, что тут не планируют воскрешать мертвых. Дверь была — значит он поступал правильно. Иешуа распахнул дверь, игнорируя нацеленные на него копья и мечи. — Это — твой новый дом, — сказал он и отпустил ее ручку. Она кивнула и пошла вперед, не оглядываясь, такая же храбрая, какой всегда была ее мать. Никто из ангелов не осмелился спорить. Его демон перестал улыбаться на несколько тысяч лет. Небеса были бы им довольны. Что бы он ни сделал сейчас — этого никогда не будет достаточно. **** — Знаешь, Азирафаэль, — начинает Иешуа, когда они выходят из общего зала, после неслучившейся казни, — ты ведь в последний раз на небе. — Я все же надеюсь на лучшее, — отвечает Кроули тоном к-чему-ты-черт-возьми-ведешь? — Тем не менее, это правда. Я полагаю, есть люди, которых ты навещал здесь и хотел бы попрощаться? Я готов оказать тебе эту последнюю милость небес. Это будет справедливо. — Милость...? Что...? — Я готов проводить тебя в рай, к людям. — Нет, это я понял. Но неужели ты правда считаешь, что я никогда не вернусь сюда? — спрашивает Кроули, изображая отчаянье. Он хорош. Очень хорош. Иешуа и не ждал, что он сможет так быстро совладать с эмоциями. — Бог велик в своем прощении, — начинает Иешуа осторожно, — но… — Я буду верить, что Она простит меня, — отвечает Кроули. Иешуа молчит. Кроули изображает отчаянье и смирение, никогда ему не свойственные. — Что ж, — говорит он горько, — ладно… раз так, думаю стоит все же попрощаться, верно? — Ты же помнишь, как это делается? — они спускаются на этаж ниже, где нет окон, но все также залито стерильным белым светом, — сначала представляешь того, кого хочешь увидеть, только потом открываешь дверь. Например, я представляю маленькую рыжеволосую девочку в залитом солнцем домике на берегу моря… — Спасибо. Я помню, — перебивает Кроули, который только что слушал очень внимательно. — Не беспокойся, я с тобой не пойду, — Иешуа понимает, о чем его хотели спросить, и о чем спросить никак нельзя, за ними наверняка следят, — подожду снаружи, ладно? — Да, конечно. Это было бы странно. — у Кроули немного подрагивает голос. Едва заметно. Иешуа безумно хочет взять его руку и войти с ним вместе, как оно и должно было быть. Возможно, в каком-то другом, новом мире, так и будет. А пока Кроули открывает дверь, откуда льется желтый настоящий свет и звуки: стрекот кузнечиков, шум моря. И быстро закрывает ее за собой. Иешуа опускается прямо на пол, у двери, готовый дать отпор любому, кто посмеет их побеспокоить. Там, за дверью, не существует времени. Ждать не придется долго.