Храм

Любые вещи превратятся в хлам. Никто не помнит, кто построил храм. Такая жизнь - не сахар и не шёлк. Здесь помнят лишь того, кто храм поджёг. Сплин, Храм

Буквально несколько дней жизни в этом спокойном месте будто стирают все, что было до. Забываются серые зимы и весны, становятся зыбкими, нечеткими. Не верится, что где-то может быть снег и холод, не верится, что когда-то он был один. Год проходит за годом, весна сменяет весну. Мир меняется и, непостижимым образом, остаётся прежним. Они отправляются в долину инков, исследуя пирамиды в Чичен-Ица, смотрят на развалины. Вместе, рука об руку. Кажется, так было всегда. Кокосовые крабы спускаются по стволам пальм, пугая туристов. Рядом жизнь, постоянно возрождающаяся, кипучая. Нет никакого конца света. Его никогда не будет. По вечерам они летают над морем, наблюдая, как уходящее солнце окрашивает воду золотым и алым. Ветер ерошит перья. Вода теплая, как парное молоко. Звезды совсем рядом с ними, протяни руку и коснешься. Они будто созданы были и для этого места и для этого мира. И друг для друга. Бог сказала ему однажды: где жена твоя? Наконец он мог ответить: там, где и должна быть. Рядом со мной. **** — Не верю, что это действительно произойдет, — однажды вечером Иешуа все же озвучивает свои мысли, — не верю, что ангелы действительно могут спуститься с небес, чтобы разрушить все. — Но это случится, — голос Кроули все так же мягок. Он ведь и сам не верит. Как он может верить в такое? Одну только мысль допустить? — Конечно же случится, а ты встанешь в ряды демонов и будешь сражаться с ангелами. — А тебе в ад спускаться. Приятного мало. — Кроули будто вовсе не замечает иронии. — Да, неприятно. Честно говоря, меня в аду больше всего пугает то, что я могу встретить кого-то, кого знал живым. И этот кто-то обязательно спросит, а почему ты не спас меня? Почему допустил такое? И что я отвечу? Странно, но Кроули не говорит ничего о свободе выбора. Он только смотрит сочувственно, и замечает: — Понимаю. Знаешь, там есть сад цветов? — Сад цветов? — Нерожденные дети. Ужасное место, у меня от него мурашки по спине. Они застыли там в образе причудливых, кривых, изломанных растений. Никто не шевелится, нет ни звука. Из наших никто точно не знает, живые ли они. Иешуа застывает в ужасе, он вдруг понимает… понимает… или ему только кажется? Не может же быть… — И ты там бываешь? — спрашивает он, смотря прямо в глаза. — Да. Иногда бываю, — Кроули вздыхает, смотрит в сторону, — на самом деле — каждый раз, когда я в аду, — признается он. — Но ведь ты же знаешь, ты же должен знать. Нерожденные дети больше не попадают в ад. Я это исправил, — Иешуа хочется встряхнуть его за плечи, настолько сильно он нервничает. — Ага, слышал. И как это было, кстати? — отвечает Кроули спокойно и с явным интересом. Что-то не так. Что-то неправильно. — Я… Ну я поспорил с Гавриилом. Он требовал, чтобы я объяснился. Или написал отчет. Говорил, что правки можно внедрить только после согласования с Ней и то, не сразу, а после подготовки документации. Кроули хмыкает: — Бюрократы. И что ты сделал? — Я? Я сказал, что это не обсуждается. И что это нужно сделать сейчас. Прямо сейчас. И… и, если Ей это не угодно, Она может просто скинуть меня с небес. Лично. — Шутишь! — поражается Кроули. — И что Она? — Ничего. Небо не разверзлось, и меня не ударила молния. Гавриил так испугался, что организовал все за день. — Представляю, — ухмыляется Кроули, — только год на небесах, и уже такое? — Год? — вот теперь все становится ясно, — так ты узнал только через год? — Ну нет. В аду заметили, что сад не растет только лет через пять. Вельзевул была в ярости. Ей эти души в аду не сдались, но провернуть такое, под носом у ада. И никто ничего не замечал… я потом узнал про год. Мне ангел рассказал. — Кроули. Я… Год оформлялись документы. Но начали мы раньше. — Хочешь сказать, что прогнул ангелов? — Нет. Я… Я хочу сказать, что сделал это через четыре месяца. Не через год. — Четыре месяца? — настороженно переспрашивает Кроули, который тоже начинает понимать. — Точнее… три месяца, три недели, пять дней и два часа. Я… я не просто так это сделал. Это было эгоистично, но я не мог и мысли допустить, что… — Хочешь сказать… — Я ее забрал. Сразу. Ее нет в аду. И никогда не было. — И ради нее ты спорил с Гавриилом? — Кроули звучит опустошенно. — Не только. Еще ради тебя. — А как же… как же Азраил? Ты что и с ним… — Я ничего не забирал у Смерти. А конечные точки его никогда не волновали. Но, если бы понадобилось, я бы поспорил и с ним. — И ты молчал? Столько лет. Столько веков… я приходил в этот гребаный сад нежити, и все искал, все старался узнать ее, думал, что должен почувствовать, должен же я был почувствовать, узнать ее, а ее там и не было никогда! И ты молчал! — Я не знал. Клянусь, я думал, ты знаешь! — И не сказал! Ни разу! Ни разу не завел разговор, ни строчки не написал! Ты мне пишешь про котов в Греции и яблоки в России, пишешь про домовины на деревьях и мокрый гравий, и ни разу, ни единого раза, не сказал, что забрал ее! — Я не знал! Я… ты постоянно говоришь, что на небеса тебе хода нет, я не хотел напоминать тебе, не хотел сделать больно, я… — Да провались ты к Люциферу! — Кроули в ярости вскакивает. — Все отменяется! Можешь проводить последние дни с кем-то еще! Я — сваливаю! — Мариам! — Не смей! — Кроули приближается вплотную, — не смей, никогда не смей так меня больше звать! Не смей! — Прости меня. — Знаешь, — Кроули застывает, как змея перед прыжком, слова падают, будто камни, тяжелые и холодные, — раньше мне казалось, несмотря на все наши различия, нас всегда будет объединять хотя бы это. Наше общее горе. Единственное, что осталось от той, прежней жизни. Но ты… ты узурпировал права на нее. На нашего ребенка! И ты даже не понимаешь, что сделал не так! Ты… — Я понимаю, я... — Замолчи! В тебе еще меньше человеческого, чем в ангелах. Я понятия не имею, кто ты на хрен такой! — Кроули! — Прощай. — Кроули исчезает со вспышкой, буквально проваливаясь под землю, Иешуа даже не был в курсе, что такое в принципе возможно. Это походит на фильм или какой-то театральный эффект. Иешуа устало закрывает руками лицо. Он не вправе за ним следовать, как бы сильно этого не хотелось. **** — Я тебя прощаю, — Кроули возвращается на третий день, выглядит усталым, расстроенным, но одновременно очень собранным и решительным. — Но… — Что но? Ты уже написал мне письмо? — Кроули кивает на конверт в нагрудном кармане, — и придумал какой-то безумный план? В курсе про телефоны? — Так надежнее, — поясняет Иешуа. Телефон можно заблокировать. Или удалить не читая, если адресат тебе неприятен. Письмо можно сжечь, не читая, но почему-то не верится, что Кроули может так поступить. Не Кроули. Не тот, кто стоял за его спиной, когда падали башни. — И как ты собрался его доставить? Передать через Азирафаэля? Не боялся, что у него могут возникнуть вопросы? Да ладно?! Ты что, собирался ему память стереть? — Кроули имеет особый дар — понимать все по молчанию. — Ты серьёзно мог бы стереть ему память? В общем можешь не трудиться. Я был немного не в себе и наговорил лишнего. На самом деле я так вовсе не думаю. Это что, сон? Иешуа старается незаметно себя ущипнуть, но от Кроули ничего скрыть нельзя. Никогда нельзя было. — И часто я тебе снюсь? — спрашивает он, делано изображая равнодушие. — Ну… не особо. Когда живёшь бесконечно долго, набирается приличное количество… — Надеюсь, это не кошмары? Иешуа качает головой: — Обычно мы счастливы там. Живём в нашем домике под оливой. Там я никогда не опаздываю. И не оставляю тебя ни на день. — Опаздываешь? Ты думаешь, что опоздал? — Я опоздал. — Нет, — Кроули окончательно перестает притворятся, что ему безразлично, — это я позвал слишком поздно. Я был излишне самоуверен. Ну что такое чума для демона? — Послушай… — Удивительно, — перебивает Кроули, — мы же регулярно общаемся. Постоянно о чем-то говорим. Но я понятия не имел, что ты винишь себя. Даже не думал, что ты помнишь о ней. — Я буду чаще писать о важных вещах, — обещает Иешуа, — не только о котах. Мне следовало сказать раньше. Хотя бы тогда, в том кинотеатре, помнишь? — Конечно, — саркастически соглашается Кроули, — трудно забыть свою первую паническую атаку. Я думал, для демона это невозможно. Иешуа помнит это даже слишком хорошо. Помнит, как испугался за Кроули. Тот просто позвал его, мысленно, ничего не объясняя, но Иешуа ощутил его панику, липкий ужас. И так же, ничего никому не объясняя, Иешуа поднялся на небо, и бросился в нужную точку на глобусе. К нему. Ангелы, что были поблизости, даже спросить ни о чем не успели. Хотя вряд ли такое поведение их сильно удивило. — Фильм, — сказал Кроули тогда, странно сгорбившись в своем кресле. — Ты должен увидеть. И щелкнул пальцами, отматывая время назад, запуская заново тот фильм. Код да Винчи. Иешуа смотрел, не понимая, что именно так напугало Кроули. Не понимая практически до самого конца. Кроули сидел рядом, растерявший всю свою уверенность и весь свой лоск, сгорбившись, опустив голову на колени, и закрыв её руками, не произнося больше ни слова и не пытаясь что-то объяснить. — Мариам, — позвал его Иешуа. По черному экрану плыли титры. Люди выходили из зала, весело переговариваясь. — Откуда они узнали? — тихо спросил Кроули, не поднимая головы, — откуда черт возьми они узнали? — Хочешь я спрошу? — Кого? — Того писателя. Представлюсь журналистом и спрошу. — Ты же не сможешь солгать. — Но я могу стать журналистом. А могу сказать ему правду. — Правду? Скажешь: привет, я — Иисус Христос, и хочу понять, откуда вы узнали про мою жену? Он решит, что ты псих. — Не решит, если я совершу чудо. Например, превращу воду в вино. — Я бы мог спросить сам, но я... Я не смогу… не могу говорить об этом… ни с кем. — Это не страшно. Давай я отведу тебя домой? Ты ляжешь спать, а я слетаю к тому писателю. — Я не смогу уснуть, зная, что ты говоришь с ним. — Ну... Я могу сделать так, что ты уснёшь, если ты не против. — Ладно, — отвечает ему Кроули, немного подумав. — Но разбуди меня сразу, как только вернёшься. Обещаешь? — Обещаю. — До сих пор не могу поверить, что он просто придумал это, — признается Кроули, — как бы это ни было логично. Я ведь предложил тебе провести вместе конец света из-за того идиотского фильма. Который ничего общего с действительностью не имел. — Ты не останешься, верно? — Нет, — Кроули качает головой, — не могу. Просто… не могу и все. Прости, что обещал быть с тобой до конца света. — И куда ты направишься? В Лондон? К Азирафаэлю? Должно быть, это звучит, как ревность, потому что Кроули отвечает даже слишком грубо: — Азирафаэлю от меня нужен только секс. Все, что он чувствует — это похоть. Обычная, человеческая похоть. — А что тебе нужно от меня? — Ничего. — Кроули отвечает немного помедлив, хотя Иешуа и не ждал ответа, слишком жестоким и злым был этот вопрос, выглядит так, будто говорить ему тяжело. — Раньше… раньше было нужно многое. Возможно, меня притягивал твой свет. Рядом с тобой, я будто снова был… нет, не тем прежним ангелом, он давно умер, но я был… кем-то лучше, чем я есть. Сильнее. Чище. Это было приятно… А теперь… я уже ничего не хочу. И еще… не пиши мне больше. Пожалуйста. — Хорошо. — отвечает Иешуа горько. — Я не напишу тебе больше ни строчки.