Больше ничего или лисье счастье

Гром выдавил улыбку, старательно скрывая свою злость на Волкова. Сложить два плюс два было несложно. — Глупости, — цокнул он. — Пойдём, проверишь, что хотел, и на боковую. Самому же легче работать завтра будет. Серёжа кивнул, и двинулся к кабинету. Игорь отправился за ним, присел на диван, явно собираясь дождаться конца ненормированного рабочего дня программиста. Разумовский на миг задумался, а потом, дошёл до стола и, прихватив ноутбук, пристроился рядом с Громом, вполоборота, опираясь на него спиной и обмирая от собственной наглости. Тот лишь взлохматил рыжие волосы осторожно, боясь потревожить корни, и не мешал Сергею делать то, что тот хотел. Разумовский на миг инстинктивно сжался, чувствуя чужое движение, но потом расслабился, прижимаясь ближе и мысленно ругая себя — конечно, Игорь не станет его обижать. Гром заметил реакцию. — Я могу предупреждать, когда что-то делаю, — поступило от него предложение, хотя это, несомненно, сделало бы происходящее чуть более неловким. — А? — не сразу понял Серёжа. — Ты боишься, когда к тебе прикасаются, — осторожно произнёс Гром. — Не хочу, чтобы тебе было некомфортно. Я могу вообще так не делать, если что. — Прости, — Разумовский виновато посмотрел на него, — я иногда бываю немного… нервным…? — Ты не должен постоянно извиняться, тем более за это, — мягко сказал Игорь. — Тебя никто не винит, всё в порядке. Это просто значит, что нужно быть более осторожным в общении с тобой, чтобы ты чувствовал себя в безопасности. Это нормально. — Мне с тобой хорошо и безопасно, просто иногда рефлексы срабатывают… — Серёжа опустил глаза, нервно теребя пальцы. Игорь замер и чуть приобнял его. — Всё в порядке, — произнёс он и пообещал: — Ты теперь в безопасности. Разумовский расслабился, а чтобы не продолжать сложный разговор, открыл ноутбук и занялся изучением накопившихся писем. На всё про всё у него ушло около получаса, во время которых он незаметно для себя оказался полулежащим на Игоре, пока тот осторожно перебирал рыжие пряди. — Закончил или что-то ещё хочешь сделать? — уточнил Гром. Обычно после почты Разумовский искал другое дело, но сейчас отчего-то не хотелось. Срочного ничего не было, а потому на вопрос Игоря Серёжа решительно закрыл ноутбук и предложил: — Пошли спать! Впрочем, казалось, решительность Разумовского слегка испарилась, когда они пришли в спальню. Не помогло и то, что Гром по привычке попытался стянуть футболку перед сном, пока не дошло, что он не дома. Серёжа, который спал в футболке и трусах, коротких, как плавки, не мог оторвать взгляд полный непонятных эмоций от раздевающегося Игоря. Чувствуя себя глупо, Гром всё-таки уточнил: — Ничего если я?.. — К-конечно, как тебе удобнее, — выдавил из себя покрасневший Разумовский. — Я могу не раздеваться, если что, — Игорь пожал плечами, опуская край футболки на место, и только теперь нормально посмотрел на собеседника, который уже почти избавился от брюк. Залип на мгновенье. Комично. Два взрослых мужика ночуют в одной постели… — Ничего со мной не случится, если в обычной одежде спать буду. — Может и мне тогда штаны не снимать? — с сомнением протянул Серёжа. Игорь вздохнул, чувствуя, как уже создаёт неудобство. — Спи, как привык, — обронил он, придя к определённым выводам. — Я… тоже, раз ты не против. И вернулся к процессу переодевания. Разумовский скрыл улыбку за волосами, подумав, что уж полуобнаженный Игорь сам по себе произведение искусства. Игорь шустро стянул футболку и штаны, после чего вместо того, чтобы лечь, решил задать интересующий его вопрос. — Птица в порядке? Он не проявлялся с тех пор, как сдал тебя с потрохами о том, что ты не ешь. Разумовский, как раз вместе с Птицей залипающий на тренированное тело Грома, встрепенулся. — У меня все хорошо, спасибо, — золотые глаза с признательностью посмотрели на майора. — Здорово, — Игорь улыбнулся. — Тогда, давайте спать. — Конечно, — укладываясь на кровать, улыбнулся Сережа, радуясь, что Птица начал чаще проявлять себя, даже самостоятельно забирая контроль. Игорь лёг на соседнюю сторону кровати и, укрывшись пледом, прикрыл глаза. Ощущать кого-то рядом, целенаправленно засыпая, было странно. Но… как-то правильно. Или дело было в том, кого именно? Гром мысленно хмыкнул. Сколько бреда в его уставшей голове. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи… Серёжа, который в прошлые ночи засыпал раньше, сам этого не замечая, сейчас боялся пошевелиться или слишком громко вздохнуть, подавляя зевки. — Я всё ещё могу поспать на полу, — шёпотом напомнил своё первоначальное предложение Игорь. — Нет, — Разумовский повернулся, почему-то, видя именно Игоря рядом, он успокоился. — Извини, я просто боюсь тебе помешать… — тихо признался Серёжа. — Ты мне не мешаешь, — покачал головой Гром. — Скорее, я тебе. Серёжа на миг зажмурился, после чего едва слышно прошептал: — Обними меня, как тогда… Игорь услышал. Быстрое осторожное движение, и Разумовского прижали к себе. Если тому так легче уснуть будет — пожалуйста, Грому не жалко. Ему и самому нравилось. Разумовский медленно расслабился, чувствуя уют и тепло. Птица внутри чуть ли не мурчал, сам того не осознавая, что ещё больше убаюкивая Серёжу. Игорь чуть погладил обоих по спине. Разумовский был таким тёплым и мягким в объятиях, слишком хорошо вписываясь в них. Вот теперь Сергей заснул почти мгновенно, уткнувшись носом в грудь Грома. Игорь же ещё недолго прибывал в состоянии бодрствования, пока не убедился, что тот уснул. Звук его мерного дыхания и сопения успокаивал, погружая в сон и Игоря.

***

Просыпаться в объятиях, кажется, становилось привычкой. Приятной, но неосторожной, ведь после отвыкать от этого будет больно, но… Сережа не мог отказаться сейчас, пока есть возможность, почувствовать себя защищённым и оберегаемым. Гром всё еще спал, но словно чувствуя чужую тревогу, прижал его ближе. Разумовский едва слышно вздохнул. Было так хорошо, что хотелось остаться так навсегда и чтобы утро никогда не наступало, ведь стоит Игорю проснуться, как он вновь уйдет… «А давай его не отпустим?» — вопрос-предложение Птицы ввело Серёжу в ступор. «Это как?» — непонимающе откликнулся Разумовский. «Рядом, — словно бы это всё объясняло, произнёс Птица. — Не как Волче. Ближе. Он хороший. Заботится о тебе, а не перестраивает». Серёжа задумался над словами о «ближе» и покраснел, когда понял, о чём именно думает. «И как ты себе это представляешь?» — грустно вздохнул он. «Не знаю» — растерянно произнёс Птица. Он-то всегда больше был внутри. Взаимодействовал с Птенчиком. Да и у того особо опыта общения не было, кроме Волкова. Повезло, что тот ещё не настолько с ума сошёл, чтобы воплотить в жизнь свои претензии на «ближе» с Птенцом. Птица порой замечал особые взгляды и жесты Волче по отношению к Серёже. «Я не думаю, что ему это нужно…» — мысленно покачал головой Разумовский. Птица что-то несогласно пробурчал изнутри. «Он по девушкам, — пояснил Разумовский. — Может рассердиться и уйти совсем, если ему хотя бы намекнуть…» «А чего сердиться-то? — не понял Птица и добавил чуть грустно: — Он ведь так легко тебя обнимает». «Он просто нас жалеет», — прозвучало не так уверенно. Птица хотел что-то ответить, но Гром завозился, и он, настороженный, замолчал. А вдруг Птенчик прав и что-то неосторожное может всё испортить? С Игорем рядом было хорошо… спокойно… безопасно. И он не называл Птицу монстром, по крайней мере вслух. И спрашивал, как у него дела тоже. Словно смирился с его странным существованием… Игоря не хотелось терять. Серёжа затаил дыхание — неизвестно откуда возникшая мысль, что Грому может не понравиться, что они так близко, заставила сердце замереть, несмотря на доводы рассудка, что раньше это Грома не беспокоило. Игорь же приоткрыл глаза и посмотрел на растрёпанного Сергея. Выглядело мило и забавно. И они всё ещё обнимались, едва ли не переплелись конечностями. И были чертовски близко. — Доброе… утро, — с некой паузой произнёс Гром, чувствуя необычную неловкость. — Доброе, — улыбка Разумовского была неуверенной, но искренней. Он на миг задумался — стоит ли отодвинуться, но коря себя за эгоистичность, всё же остался на месте, давая себе ещё немного погреться в тепле чужой доброты, пока Игорь сам не прекратит все. Но Гром не спешил отстраняться. Его взгляд упал на чужую шею со следами рук Волкова, и он, чуть поджав губы, осторожно коснулся кончиками пальцев кожи около следов. — Ты как? Разумовского от этого прикосновения отчего-то окатило жаром и он не сразу понял, что Гром имеет в виду, но выдохнул привычное: «Я в порядке», пусть и с запозданием. — А если без стандартной фразы? — не заметив чужую реакцию и не убрав пальцев, изучающих синяки, уточнил Игорь. — Ты хоть обрабатывал снова? Ты обещал. Сережа смущенно отвёл глаза — синяки для него были делом привычным, болью не беспокоили, и вчера он о них совершенно забыл. Что отвечать он не знал, а прикосновения к оказавшемуся столь чувствительным месту не прибавляло способностей мыслить. Серёжа виновато прикусил губу. Гром без задней мысли коснулся губы, осторожно вытягивая ту из-под зубов. — Не вреди себе, — сказал он, отстраняясь и понимаясь. Дошло-таки, что сделал. Неловко и смущающе. И сердце какого-то лешего колотилось, как бешенное. — Давай обработаем, Серёж. Некоторое время это нужно делать стабильно. Тебе стоит больше думать о себе. — Извини, — Разумовский смотрел на него, но, к счастью, не замечал признаков недовольства, хотя от прикосновения к губам прошибло током, а вот Гром словно не заметил этого. — Ты ни в чём не виноват, чтобы извиняться, — фыркнул Гром. — Просто было бы неплохо, если бы ты заботился не только о других, а и о себе тоже. Я… схожу, возьму аптечку. Она ведь там же, где мы её тогда оставили, да? Разумовский, привыкший извиняться за всё, даже за свое существование, только кивнул на вопрос Игоря, не зная, как реагировать. Если бы тот сказал что-то вроде: «Прекрати извиняться!», было бы понятно, что того подобное раздражает, но сейчас Серёжа старался понять — почему Гром так реагирует. Игорь довольно быстро вернулся с полупустой аптечкой и положил ту на кровать, сам присаживаясь рядом с Разумовским. Ссадины и правда почти зажили, а вот синяки только расцветали синим цветом, лишь только некоторые из них потихоньку желтели. Мазь привычно холодила руки, пока Громов начал распределять её по синякам. Серёжа, отчего-то так и не сумевший выкинуть из головы вопрос «почему?», решил озвучить его Игорю. Заодно это отвлекло бы от смущающе-приятных прикосновений. — Игорь, можно странный вопрос? Гром чуть усмехнулся. — Так уж и странный? Ну давай. И тебе не нужно разрешения, чтобы что-то говорить или спрашивать. Разумовский замялся, не зная, как сформировать вопрос, потом все же спросил прямо: — Тебя раздражает, когда я извиняюсь? Гром осторожно взлохматил чужие волосы чистой от мази рукой. — Меня не раздражает ничего в твоём поведении, — заранее уточнил он. — Но я не хочу, чтобы ты чувствовал себя неприятно или виновато, тем более в моём обществе. Серёжа подавил очередное извинение, пока в душе росло какое-то почти незнакомое чувство. «Может всё-таки рискнем и попробуем оставить его себе?» — донеслось от Птицы. Разумовский кивнул, и на слова Игоря, и на предложение Птицы. Игорь же улыбнулся и быстро закончил обрабатывать синяки, особенно старательно смазав запястья и шею, искренне надеясь, что следы чужих пальцев скоро сойдут. Понимание — насколько прав был Птица, говоря о «рядом», приходило постепенно. Сейчас у Серёжи не было сомнений — в качестве кого он мечтает быть рядом с Громом. Дело осложняло лишь то, что готовность Игоря дружить и помогать не означала, что он не сбежит с проклятиями, если поймет, о чём думает Разумовский. — Спасибо, — поблагодарил он за лечение. — Я надеюсь, что тебе скоро станет лучше, — вместо стандартного «не за что», произнёс Гром. — Давай я завтрак приготовлю? Ничего особенного не умею, но, если у тебя есть яйца в холодильнике, могу яичницу сделать. Серёжа, который как раз думал, как бы попросить Игоря остаться ещё ненадолго, улыбнулся: — Я не знаю, есть ли, но если что — могу сходить… — Я могу и сам сходить, если что, — предложил Гром. — Или вместе. Так определённо веселее будет. На том и порешили. Правда, идти куда-то всё же не пришлось — заботливая Марго ещё вчера заказала всяких продуктов, поэтому в холодильнике нашлось даже молоко. Они разлучились лишь ненадолго перед готовкой, чтобы совершить утренние процедуры. И пока Игорь готовил нехитрый омлет, прибывали в уютной тишине. Учитывая, что тот так и не оделся, Разумовскому и Птице открывался неплохой такой вид. У Разумовского впервые за много лет буквально чесались руки нарисовать Игоря. Он смотрел уже не просто любуясь, а изучая и запоминая каждую чёрточку лица, каждую линию тела. Хотелось найти старый блокнот, который прятался в самом дальнем углу спальни и взяться за карандаш, но… «Ты хорошо рисуешь, — не согласился с чужими мыслями Птица. — Всё в порядке? — заметив задумчивость Разумовского, уточнил Игорь. — Выглядишь так, словно тебя терзают тяжкие мысли. — А? — занятый спором с Птицей Сережа посмотрел Грому в глаза и вздохнул, тихо пробормотав «не буду!» в продолжение их диалога с крылатым. Игорь услышал этот шепот и поинтересовался: — У вас там своя атмосфера. Что-то не поделили? Как и в прошлый раз по телефону ответил ему Птица, не слушавший протестов Сережи: — Птенчик хочет тебя нарисовать. В ответ на обиженно-смущенное «Зачем?» от самого Разумовского Птица лишь заметил: Гром уже говорил, что Сережа красиво рисует, поэтому стоит слушать его, а не вспоминать комментарии Олега, после которых в подростковом возрасте вновь пытавшийся взяться за карандаш Разумовский окончательно перестал рисовать. — Я не против, — отозвался Гром, хоть и не совсем понимал, зачем это нужно. — Ты здорово рисуешь, по крайней мере на твоих детских рисунках Птица у тебя получался очень красивым. Птица замолк, на миг вновь блеснув золотом глаз, и слегка недоверчиво глядя на Игоря. — Хорошо, — отозвался Разумовский, а мысленно добавил: «Если ему понравится то, что я нарисую по памяти о тебе, ты подумаешь о том, чтобы выйти?» «Это… это не то же самое, — отозвался Птица. — Если ему понравился рисунок, это не значит, что в реальности его не испугает мой облик». «Ну, учитывая, что мы не знаем, сможет ли он увидеть тебя…» — Серёжа погрустнел. Когда-то в детстве, когда он ещё верил, что Птица с Олегом смогут поладить, он пытался уговорить друга показаться Волкову, однако именно тогда тот, увидев рисунки маленького Разумовского с крылатой сущностью назвал их уродливыми и страшными, а самого Птицу — мерзким чудовищем. С того момента Птица не показывался даже самому Серёже, а его голос звучал всё тише и реже. «С-сможет, — с некой запинкой, словно его уже заранее пугала чужая реакция, отозвался Птица. Игорь поставил тарелки на стол и взлохматил рыжие волосы, заметив чужую грусть. — И что вас двоих снова расстроило? Разумовский покачал головой — он пока не был готов поделиться этим прошлым, но постарался выкинуть воспоминания из головы. — Да вот думаю, смогу ли вообще рисовать, я лет десять этого не делал… — неловко перевел тему Серёжа. — Я думаю, ты справишься, — Игорь смутно догадывался, в чём причина, поэтому не стал спрашивать и вложил в свой голос всю уверенность. Разумовский, как раз успокоивший Птицу словами, что заставлять его показываться перед Игорем никто не будет, но сам Серёжа очень соскучился по материальному воплощению своей половинки души, благодарно улыбнулся Грому. — Тогда после завтрака, если тебе не нужно никуда бежать? Игорь думал всё-таки посмотреть, что у него по заначке, и заняться ремонтом дома, может, ещё к Прокопенко сходить, но уверенно покачал головой. — Нет, никаких планов.