Больше ничего или лисье счастье

Карандаш нашелся быстро, а вот на чём рисовать… Серёжа сам не знал, почему настолько хотел найти именно его, несмотря на наличие в кабинете пары подходящих скетчбуков. И вот из-за старых книг по программированию был извлечён блокнот, похожий со стороны на толстую тетрадь. Разумовский бережно огладил простенькую обложку, осторожно открывая рисунки. Ничего странного или необычного не было — вид залива, закат, безобидные пейзажи… В середине были грубо вырваны несколько листов — он тогда рисовал Волкова, но тому это не понравилось и он, отняв блокнот, вырвал их, несмотря на мольбы заплаканного Разумовского, которому казалось, что рвут его душу — он ведь правда старался… Больше Серёжа за карандаш не брался. Игорь осторожно обнял Разумовского, который внезапно из воодушевлённого состояния пришёл в крайне подавленное. — У тебя очень красивые рисунки, — мягко сказал Гром. Серёжа, ушедший в нерадостные воспоминания, слегка вздрогнул от прикосновения, а потом уткнулся лицом в плечо Игоря. «А вдруг ему портрет тоже не понравится?» — спросил Сергей у Птицы. «Понравится. Игорь — не Олег». Гром погладил Разумовского по спине. — Не переживай так, — сказал он. — У тебя всё получится. Серёжа вздохнул, стараясь поверить им. Игорь сел так, как ему сказал чуть подуспокоившийся через время Разумовский, и замер, разглядывая рисующего его Рыжика. Несмотря на все опасения Серёжи, карандаш легко и привычно заскользил по бумаге, прорисовывая силуэт, линии, тени детали. Разумовский не знал, сколько прошло времени, полностью погрузившись в искусство, но когда он отложил исписанный до самого дерева карандаш, перед ним был Игорь. Такой, каким Сергей его видел: сильный, местами грубоватый, но с тёплым взглядом и лёгкой улыбкой. — Всё… — тихо и как-то неверяще выдохнул Серёжа. Гром пошевелился, встал и потянулся, чтобы размять затёкшие мышцы. Несколько часов высидеть в одном положении не так-то просто, особенно с непривычки, но если это необходимо для радости Рыжика — оно того стоит. Игорь подошёл ближе. Разумовский, до этого смотревший на рисунок, дёрнулся прикрыть его, потом, поняв, что делает, смутился, но убрал руки и зажмурился, словно в ожидании удара — не важно словесного или физического. — Очень здорово, — Игорь честно так думал. У Разумовского хорошо получилось. Только почему-то происходящее казалось слишком личным и отчего-то сбоило сердце. Возможно, это просто потому, что Рыжику было важно это, и Игорю хотелось как следует встряхнуть Волкова и показать, что же тот наделал. — И реалистично как. Мне нравится. — Правда…? — Серёжа распахнул отчего-то влажные глаза, но быстро поморгал, восстанавливая четкость. — Да, — Игорь прижал его к себе, и успокаивающе погладил по спине. — Чудесный рисунок, — а затем добавил, надеясь, что не сделает хуже: — Было бы круто, если бы ты Птицу тоже нарисовал. В конце концов, рядом больше нет никого, кто бы осудил. Серёжа кивнул, стараясь незаметно стереть неизвестно отчего капающие слёзы. — Только я буду по памяти и не уверен, что получится точно. Я его последний раз видел, когда нам было лет шесть… Игорь слабо улыбнулся. — Уверен, ты справишься и с этим. А потом до него дошло и он осторожно продолжил: — Он… даже тебе не показывался всё это время? И, стоп, вам обоим было шесть? Я… не то, чтобы это имело какое-то слишком большое значение, и я не думаю, что Птица — монстр, демон или что-то подобное, но он не человек, и я почему-то думал, что возраст у вас разный. — Ну, как тебе объяснить… — Серёжа задумался. — Как я понял, Птица — кто-то вроде меня же, только из другого мира, но мы родились вместе, случайно оказавшись в одном теле. Года в четыре, наверное, я понял, что он — не я, а отдельная личность, хотя и похож, а потом… — Разумовский замолк, подбирая слова. — Я увидел его рядом с собой: рыжие волосы, похожие черты лица, но золотистые глаза и черные перья… А ещё — большие крылья. Он показался мне очень красивым. Я тогда не понимал, почему его никто не видит… Он показывался, когда мы оставались наедине, и я часто рисовал его, но потом… Продолжать не хотелось, вспоминать истерики Волкова — тоже. — А потом один мудак сделал много неправильных вещей, — легко понял Гром. — Но сейчас его рядом нет. Вы оба — в порядке. В безопасности. — Игорь продолжал гладить Разумовского по спине, пытаясь успокоить. Разные мысли лезли в голову. Хуже всего было понимание, что Птица был, по сути, ребёнком, когда его убедили в том, что он уродливое чудовище. Да и самого Серёжу, что с ним что-то не так. — Да, — подтвердил его догадки Разумовский. — Я скучал, пытался уговорить Птицу… хотя бы как прежде, наедине. — по тону было ясно насколько бесполезными были уговоры. — Может… всё-таки выйдешь, Птица? — мягко попросил Игорь. Крылатый, судя по ощущениям, спрятался глубже, а Серёжа грустно покачал головой. — Я могу попробовать нарисовать, как помню, — предложил он. — Хорошо, — не стал давить Гром. Этим двоим явно необходимо время, и Игорь был готов его дать. Разумовский утянул Игоря на диван, проверяя, не будет ли тот против. Но тот словно и не видел в этом чего-то необычного. Наоборот, сел точно также, как вчера, чтобы Серёже было удобно на него опираться. Рыжий устроился, чувствуя поддержку Грома, взял новый карандаш, чтобы не искать точилку, и вновь погрузился в рисование. Сейчас это давалось сложнее — неверная человеческая память размывала детали, но стереть образ крылатого отражения полностью не могла. Цветов не было, но они и не нужны были — жёлтые глаза Игорь видел и так, отчего Серёжа ему слегка завидовал — ему самому даже эти маленькие частички образа Птицы были недоступны. И вот, на белом листе появился мальчик в шортах, торс и руки которого покрывали маленькие чёрные перья, становясь реже к шее, открывая лицо. Тщательно прорисованные черные ногти, небольшие, но заострённые. И самое главное — непропорционально большие для такого малыша крылья, развернувшиеся за спиной. Взгляд маленького Птицы был таким, каким запомнил его Разумовский — мягким, но с вызовом и готовностью защитить. — Он не выглядит, как что-то ужасное, — улыбнулся Игорь. — И уж точно не чудовище. Крылья потрясающие. Птица ему не поверил, и даже не захотел посмотреть сам, когда Серёжа предложил убедиться в искренности Грома, как тот обычно делал. — Я пытался донести до него это, но… — Серёжа грустно смотрел на рисунок, невесомо коснувшись кончика крыла. — Волков — идиот, — заявил Гром уверенно. — Птица когда-нибудь поймёт это. Разумовский кивнул, стараясь не думать о Волкове, но сложно забыть то, что тебе старательно вдалбливали с детства. Птица же, чувствуя его сомнения, медленно оттаивал, зная, что если они справятся с последствиями жизни с Олегом, то смогут обрести ту самую свободу. Нет, это не значило, что крылатый прямо сейчас поверит, что его можно считать чем-то красивым и не страшным, но… — Я постараюсь, но не сейчас, и не жди чего-то особенного, — на майора настороженно посмотрели жёлтые глаза. — Когда тебе будет удобнее, — легко отозвался Гром и шутливо щёлкнул того по носу. — Ты спас нас и заботишься о Серёже. Уже этого достаточно для доверия и понимания, что ты — не тварь из преисподней, и не чудовище. Да и крылья тебе, правда, идут. — Они страшные, — пробормотал Птица, смущённый действиями и словами Игоря. — Красивые, — не согласился Игорь. — Очень. И наверняка мягкие-мягкие. Птица покраснел и напоследок недоверчиво фыркнув, спрятался. — Когда ты рядом, он так часто появляется, — благодарно и солнечно улыбнулся Серёжа Грому. — Я рад, — честно сказал Игорь, который уже начал воспринимать Птицу как немного отличное от них, но всё-таки живое существо со своими эмоциями и желаниями, которому когда-то нанесли психологическую травму. — Спасибо, — Серёжа прижался ближе, чувствуя, как все ещё сомневающийся Птица нерешительно думает о попытке показаться для начала хотя бы Птенчику. Игорь ничего не ответил, только трепетно сжал рыжеволосого в объятиях. Кажется, всё слегка выходило за рамки «просто помочь», и это немного пугало, но Гром чувствовал, что сейчас не время отступать, потому что он на правильном пути.

***

Прошло несколько дней. Игорь стабильно уходил на работу, но не менее стабильно возвращался вечером в башню, которую незаметно начал называть домом. Он поймал себя на мысли, что больше не остаётся в отделе после смены, торопясь к своим рыжим. Серёжа был неизменно рад его видеть, несколько раз даже пытался приготовить ужин, правда после того, как едва не взорвал электрическую плиту, предпочитал все же заказывать пиццу. Птица появлялся не очень часто, но Разумовский, который ещё месяц назад и слышал-то его редко, не уставал благодарить судьбу за Игоря. Гром чувствовал, как привязывается к ним обоим, и не то, чтобы его это пугало, но он понимал, что вечно подобное длиться не будет, тем более то, куда идут его мысли, становилось не очень правильным. Но Игорь не торопил рабочих, которые делали восстановленному в должности майору ремонт в его квартирке. Если им дано немного времени, нужно провести его так близко, как это возможно, а потом Гром выкинет эти глупости из головы. Он здесь ради дружеской поддержки. А Разумовский и Птица, уже смирились с тем, что Игоря они, кажется, любят и не только, как друга. Вот только предпринимать что-либо не торопились. А Птица и вовсе не собирался — слишком боялся всё испортить даже для Разумовского. Поэтому показываться перед Игорем не планировал. Но перед Птенцом однажды решился. — Если не хочешь, не заставляй себя, — чувствуя чужой страх и опасения, постарался успокоить Птицу Разумовский. — Я тебя в любом случае буду любить. «Я тоже дорожу тобой, Птенчик», — всё ещё боясь, признался Птица. Горло перехватило, когда он выходил из чужого тела. Навалилось резкое чувство беззащитности и уязвлённости, но он выдавил: — И доверяю тебе. Серёжа смотрел широко распахнутыми глазами, стараясь увидеть всё, впитать, отмечая все изменения. Птица повзрослел. Теперь он выглядел не ребенком. Впрочем, это было понятно: они с Разумовским были одного возраста. Теперь крылья не казались слишком большими, они полностью соответствовали росту Птицы. Когти стали длиннее, а вот оперение осталось всё таким же мягким, что тут же проверил Сережа, проведя по руке своей половинки души. — Ты очень красивый… — голубые глаза впервые за много лет смотрели в жёлтые, делясь нежностью и теплом. От слов и прикосновений Птица вздрогнул. Почувствовал, как щиплет глаза от слёз, и едва ли не упал на Птенца, утыкаясь лбом в его плечо и сжимая в объятиях подрагивающими руками. Разумовский ничего не говорил, лишь прижимал к себе свое личное чудо, поглаживая покрытую перьями спину, проводя по крыльям, пропуская между пальцев рыжие пряди. Птица дрожал — от нервов и от ощущений, иногда выдавая меж всхлипов похожие на мурчание звуки. Он был напуган и не рисковал смотреть Разумовскому в глаза, но очень хотел поверить ему. — Крылья… по-прежнему несуразные и отвратительные? — всё-таки спросил Птица. Конец предложения прозвучал едва слышно. — Ну что ты, чудо, они прекрасны! — не переставая поглаживать слегка взъерошенные перья на крыльях, откликнулся Серёжа. — Ты весь прекрасен, как творение Боттичелли… Птица нерешительно улыбнулся, чувствуя, что Разумовский не врёт, а правда так думает, но всё равно поверить не в силах. Только дал себе немного времени, чтобы насладиться чужим теплом, поддержкой и прикосновениями, и лишь потом исчез, чтобы взять перерыв. В первый момент Серёжа испугался, обеспокоенно спрашивая всё ли у Птицы в порядке. «Спасибо». Это было всё, что сказал Птица, но в этом простом слове сквозило столько благодарности, что Разумовскому хотелось плакать. И хоть Птица и спрятался снова, но не перестал отвечать и отзываться в дальнейшем, чем Серёжа успокаивал себя. Вечером, когда вернулся Гром, Разумовский разлил шампанское. — Случилось что-то хорошее? — спросил Гром, глядя на непривычно счастливого Разумовского. Его хотелось обнять, и… Что «и» Игорь предпочёл не думать. Сережа кивнул, а от Птицы повеяло смущением. — Я видел Птицу, — поделился радостью Разумовский. Гром искренне и широко улыбнулся. — Поздравляю. Они выпили за эту маленькую, но такую важную победу. И пусть это было только начало пути, но… Но это было очень важное начало. *** — Ну если ты не хочешь ему показываться, то давай я тебя нарисую, — уговаривал Разумовский, пока Игорь был на работе. «Если хочешь» — согласие было не особо уверенное, но Птица показался и даже принял позу, подходящую для позирования. Воодушевленный Серёжа тут же нащупал блокнот. В том уже появилось несколько новых портретов Грома и вид из окна башни, а теперь вот на новом листе возник образ Птицы. Серёжа постарался перенести на бумагу все свои чувства к крылатому, надеясь доказать, что Волков был не прав, считая Птицу некрасивым, то и дело поворачивая блокнот к своей модели, показывая, что получается. Птица робко смотрел, как на листе появлялись его же черты. Как с трепетом и любовью вырисовывал его Разумовский. И не мог справиться с охватившей нежностью и благодарностью. Вот последние пёрышки были дорисованы, и Серёжа отложил карандаш, поднимая взгляд на Птицу и касаясь крыла. — Видишь, ты самый красивый. Надеюсь, у меня получилось хотя бы отчасти передать это… — Ты… просто привык ко мне, — неуверенно не согласился Птица. — Никому другому так не покажется. Было ясно, кого именно он имеет в виду. — Я тебя давно не видел, но мнения своего не изменил, — возразил Серёжа. — Кому там что покажется, нам не важно, а Игорю ты понравишься, вот увидишь. — Разумовский продолжал гладить крыло, наслаждаясь мягкостью перьев. Птица вздрагивал и чуть стонал смущённый приятными прикосновениями, хорошими словами… и возмущённый тем, насколько очевидную вещь не понимает Птенец. — Он хороший, — согласился Птица, — но даже его доброты не хватит, чтобы… — А давайте я сам решу, — негромко проговорил Гром из-за двери. Птица вздрогнул, отшатнулся, упал с дивана, даже забыв, что может исчезнуть. — Всё в порядке? — голос Грома явно звучал обеспокоенно. — Не волнуйтесь так, входить не буду. Разумовский помог крылатому другу подняться, в результате чего они уронили стакан с журнального столика. Птица не привык к крыльям, поэтому задел одним хрупкое стекло. Разволновавшись ещё больше, он виновато посмотрел на Разумовского и исчез, пробормотав уже изнутри: «Прости…». Серёжа вздохнул, уверяя его, что всё в порядке, потом позвал: — Игорь, заходи… Ой! Последний тихий возглас был результатом попытки сдвинуться — часто бродивший по дому босиком, Сережа наступил на один из осколков. Гром, открывший дверь, мигом оценил бардак, который получился, и окинул взглядом Разумовского. Заметив, что тот замер среди стёкол, тут же подошёл к Сергею. — Стой на месте, — произнёс Громов, а затем и вовсе поднял на руки, чтобы перенести на диван. Сергей охнул от неожиданности, когда его подхватили на руки, но не мешал, лишь сожалел, что это ненадолго. Птица вновь извинялся, но Разумовский успокоил его, что все в порядке и ничего не болит. Гром усадил Разумовского на диван, приподнял ногу, внимательно осмотрел и ощупал ту на предмет застрявших осколков. К счастью, этого не случилось. Игорь утешающе чуть погладил стопу и поднялся, чтобы взять перекись. Он клял себя за то, что вообще обозначил своё присутствие — надо же было так напугать Птицу, что только-только начал выходить. Серёжа старался не дышать, а сердце отчего-то билось сильнее. Он перевел взгляд на блокнот, все также лежащий на столе, и улыбнулся — ему понравилось рисовать Птицу и он подумал, что это только первый подобный рисунок из многих, что будут в будущем. Вернувшийся Гром проследил за его взглядом и ненадолго «залип» на рисунке. — Очень красиво нарисовано, — похвалил он и добавил немного иначе. — И сам Птица необыкновенно красивый. Затем взял ватку с перекисью и стал обрабатывать порез. Птица даже выглянул на миг, но не найдя ни капли лукавства в словах Игоря, скрылся в смешанных чувствах. А Серёжа покраснел. Ему в голову пришла интересная мысль. Они с Птицей похожи, и если Гром говорит, что тот красивый, значит ли это, что сам Разумовский ему хоть немного симпатичен чисто внешне? — Будьте осторожнее в следующий раз, — попросил Гром и извинился: — Простите, что напугал вас. — Ничего, мы просто не ожидали, я забываю о времени, когда рисую, вот и… — Серёжа развел руками. — Но ведь дело именно в этом: он боится, что я увижу, — отметил Игорь, и выдавил улыбку. — Ладно, не будем об этом, всё равно я скоро домой вернусь, не буду никого нервировать. Что хочешь на ужин? Тётя Лена рецептом лазаньи поделилась, сказала, что даже я кухню не спалю. На словах о возвращении Сережа погрустнел, но постарался этого не показать. — Если не сложно, можно и лазанью. Птица внутри издал скуляще-шипящий звук. «Это из-за меня, да?» — Не сложно, — покачал головой Игорь. — Принести тебе ноутбук? Или помочь дойти до рабочего места? Или на кухне со мной посидишь? «С чего ты взял?» — не понял Разумовский, и запоздало кивнул Грому, не услышав вопрос. «Мешаю, — только и ответил Птица. — Ты на что хоть согласием ответил, чудо?» — Извини, я… — Серёжа умоляюще посмотрел на Игоря. «Ты не мешаешь!» — возмущенно выдал Разумовский Птице. Гром же взлохматил рыжие волосы и повторил вопрос: — Отдых, работа тут или со мной посидишь? «Тогда почему он заговорил сейчас о том, чтобы уйти? Его пугает то, что я наружу выхожу?» — Я тут пока посижу, — понимая, что им с Птицей нужно очень конкретно поговорить наедине, всё же ответил Игорю Сережа. «Не думаю, что это из-за тебя, скорее уж я ему надоел…» — грустные мысли Птицы заставляли задумываться о плохом и самого Разумовского. «Не правда, — возмущённо вскинулся изнутри Птица. — Он о тебе вон как заботится…». «Ну, ты сам говорил, его доброте есть предел…» — Разумовский закусил губу, невольно сжавшись. «Но не настолько же маленький, чтобы это могло стать какой-либо угрозой для тебя, — отметил Птица. — Ты — хороший». «Ты тоже хороший!» — покачал головой Разумовский. «Но не человек… странный и… — Птица замолчал, вспомнив все слова Волкова. — Игорь ведь тоже будет… меня бояться, да? Уже его нервирую. Я… Он ведь даже не хочет, чтобы я появлялся, верно? Он перестал говорить об этом». — Не говори глупости, ты не страшный и никого не нервируешь! — не выдержал Серёжа, которому хотелось плакать от такой реакции Птицы. Он не знал, почему Гром не упоминает больше о своём желании увидеть Птицу наяву, но был уверен, что тот просто не высказывает этого вслух. «Только для тебя». Сказанное Разумовским было настолько громким, что в соседней комнате его окрик был услышан. Гром ещё раз убедился у Марго, правильно ли услышал, и, когда та подтвердила, вытер руки о полотенце, вытащил телефон и написал смс: «Передай Птице, что если он надеялся кого-нибудь тут испугать, то пусть не рассчитывает даже». Сережа не сразу обратил внимание на сигнал телефона, но все же взглянул на загоревшийся экран. «Вот видишь!» «Но…» — собирался возразить Птица, однако пришла ещё одна смс-ка. «Тем более чтобы напугать меня, нужно быть кем-то в миллион раз хуже, чем совершенно потрясающее крылатое создание». После этого смутились оба, а Птица со спокойного разрешения Серёжи ответил: «Ты меня ещё не видел. Рисунок не считается». «Ну так, а кто от меня прячется? Я жду, пока ты решишься и стараюсь не давить». Серёжа многозначительно молчал, пока Птица раз за разом перечитывал все сообщения Игоря. «Может, перестанешь скрываться от него? Он явно не против личной встречи» — снова спросил Сережа. «Я… боюсь». «Знаю, мой хороший, но один раз… — Разумовский не решался настаивать, помня, чем для них обоих кончилась прошлая попытка, но… — Он не Олег…» Птица звучал взволнованно, когда едва слышно произнёс в чужом сознании: «Хорошо». Серёжа замер — он не ожидал такого быстрого ответа, но улыбнулся. Жаль только Птица не был столь позитивно настроен.