Перевоплотился.

Бруно закрыл лицо руками. «Я с вами тут совсем с ума сойду» Перед глазами виднелись расплывчатые образы двух копий. Он сам их создал, и сам от них страдает. Что поделаешь, когда в заточении общаться можно только с крысами. Через время ему стало попросту скучно. Тем более в первые недели он молчал, боялся даже вдох сделать слишком громко. Спустя время страх чуть спал и Бруно стал иногда, совсем шёпотом — что даже сам себя не слышал — говорить. Тихо что-то бормотал неразборчиво, мычал, постанывал, пел без слов. Всё это казалось ему до ужаса жутким. Он считал себя ненормальным. Все те звуки, что он издавал тогда, казались верным признаком того, что самое время переезжать не в каморку, а в обитую войлоком палату. Однажды его услышали. Пока Бруно безразлично мычал кто-то на кухне достаточно громко сказал «Что за странные звуки? Никак не могу понять откуда они». Тогда Бруно научился не дышать. Тишина давила на уши, каждый шорох казался как никогда громким, голова болела, раскалывалась. Он плакал от собственной жалкости и безысходности. Он здесь один, в окружении мелких пушистых тварей и разрушающих мыслей. Паранойя наконец нашла идеальный повод для постоянных панических атак и истерик. Иногда он сам удивлялся, как кричал без звука, как передвигался по своей комнате, как бился головой о стены, и всё в полной тишине. Один раз Бруно не выдержал. Ночью, когда все спали, ему захотелось заговорить, но открыв рот пророк понял, что не может вымолвить ни слова. Все мысли крутились только в голове, в реальности же он лишь жалко выпускал воздух изо рта, медленно шевеля губами. Он пытался сказать, но не мог. Бруно тогда плакал до самого утра, пока не отключился от усталости. Проснулся ближе к ночи с ужасной головной болью. Осознание собственной немоты пугало не меньше мыслей о бесконечном заточении. Навсегда здесь, навсегда один, навсегда в тишине. Через время Бруно заговорил. Не сам, не сразу, и тогда, когда никто не мог его услышать. В доме был праздник, день рождение. Он слышал все поздравления, что желали его сёстрам. Он и сам поздравлял их, но молча. Неустанно смотрел в щель, наблюдал, как те сидят за семейным столом, а вокруг крутятся остальные члены семьи и горожане. Подарки, вкусная еда, открытки — всё это получили сёстры, пока Бруно терпел очередное шиканье на упоминание своего имени. Ему и самому уже было неприятно его слышать. Словно скрежет оно резало уши, доводило до дрожи и мурашек по всему телу. Нет, ни слова о Бруно, ни единого слова. Когда люди по ту сторону шумели он натянул капюшон, дабы не видеть, как Камило вновь принимает пугающий облик Бруно, строя гримасы на потеху гостям. Его сделали городской страшилкой, так ещё и выставляли клоуном. Это его день, а он сидит в своей комнате, пока крысы доедают остатки вчерашней еды со стола. Бруно сидит в темноте. Обычно он не тушит свечи, но в этот раз слишком побоялся, что свет заметят. Он сидел тихо, потому что боялся. Не издавал ни шороха, потому что боялся. Не двигался почти, потому что боялся. Он боялся, да так, что руки дрожали и слёзы сами наворачивались на глазах. Он боится. Слишком всего боится. Так появился Эрнандо. Бесстрашный, готовый пойти на любую передрягу, и, что удивительно, с закрытыми глазами. Бруно просто не смотрел правде в глаза, не верил, что на самом деле тот ещё трус, что даже уйти из семьи нормально не смог. Он трус. Жалкий, недостойный нормальной жизни и всеобщей любви. Так он о себе думал, а потому и закрывал глаза Эрнандо, чтобы хотя бы тот был убеждён, что всё в порядке и всё нормально. Он не боится, нет, Эрнандо никогда не бывает страшно. То ли дело Бруно, у которого ноги трясутся при виде паука. Нет, Эрнандо такие мелочи не пугают. Эрнандо знает себе цену. Он сам поздравил себя с днём рождения, сам пожелал себе всего хорошего, сам похвалил себя за душевную стойкость. Вот только Бруно в это время плакал, понимая, что это не он, это не правда. Он слабак, боится к стене вплотную подойти, вдруг заметят. Это дурацкое «Вдруг заметят» доводило до мыслей о собственной кончине. Последние попытки не убеждать себя в никчёмности были оставлены, когда он посмотрел в зеркало. Он притворяется другим, чтобы не было так грустно, это показатель. Все за столом поздравили Пеппу и Джульетту, веселились, пели, танцевали, радовались. Бруно орал. Всё равно никто не услышит, он же шёпотом. Хотя честно, тот звук, что исходил из его горла больше напоминал помесь хрипа и сипения, но ощущался как вполне полноценный крик. А потом о нём вспомнили. «А мне вот он нагадал, что рыбка умрёт, и что вы думаете? На утро она уже не дышала» О боже, только не это. Бруно закрыл уши руками, лишь бы не слышать очередное нытье женщины по поводу рыбки, хотя бы не сегодня. «Бруно плохой, Бруно вызывает беды, из-за него испортилась свадьба, и вообще он злодей, желает всем только страданий и смерти. Мы о нём не говорим, но оскорблять любим и никогда не против упомянуть его имя в негативном свете, потому что только так и можно» — Примерно это услышал Бруно. Нервы сдают, он не выдерживает. Собственная семья говорит о нём, как о ночном кошмаре. Он не может это слушать, слишком больно, особенно от них. Хорхе вообще ничего не видел и ничего не слышал. Ведро просто не давало такой возможности. Это помогло, а чтобы развеселить себя Бруно стал коверкать язык, придавая новой личности смешной акцент. Он даже посмеялся чуть-чуть. Эрнандо не видит, но зато он храбрый. Хорхе не слышит, но зато он весёлый. А что насчёт Бруно? Мы не говорим о Бруно. Забудьте, он позор семьи, клякса на белой бумаге, кочка в ровной дороге, ложка дёгтя в бочке мёда. Бруно больше не член семьи Мадригаль. Но зачем расстраиваться? Хорхе и Эрнандо тоже не члены семьи, но живут себе припеваючи, совсем не расстраиваются. Они счастливы. Эрнандо задорно разбрасывал самодельные конфетти по комнате, Хорхе собирал их и подбрасывал снова, Бруно чувствовал, как медленно сходит с ума. Всё достигло пика через пару лет. Когда он с неимоверной скоростью перевоплощался из одного в другого, чтобы поддерживать активный спор двух собратьев по телу. Ему стало страшно, когда он перестал контролировать их поведение, их реплики. Надо останавливаться, это выходит за рамки. Он ругал себя за создание новых друзей, потому что от настоящих можно было отказаться, избавиться, а от этих нет. Он смотрит в зеркало, но не видит себя. Он потерялся где-то там, среди новых и старых личностей, потому что его настоящий дар — актёрство. Ему присуще притворяться кем-то другим. Пару раз он пародировал мать, делая командующий тон ради смеха. Иногда пародировал сестёр, редко детей. Пару раз перевоплощался в городское представление о себе, чтобы посмеяться. Ну, не так далеко ушли в принципе. И всё равно обидно. Да так горько на душе, что хочется выть, потому что семья считает тебя плохим. Да он и сам уже был убеждён, что плохой, ведь семья никогда не врёт. Они бы не изображали Бруно плохим не будь тот таковым, ведь так? Он не знает. Он запутался в собственной голове. Выстроил лабиринт, где мысли натыкаются на тупики, где есть вход, но никогда нет выхода. У него нет выхода, есть только петля и табурет, но он не посмеет, что-то всё-таки держит его здесь. Причину он пока не придумал, но страх смерти вполне оправдывал все его попытки сжечь верёвку. Он обжёг руки, но волшебные арепы сразу затягивали новоиспечённые раны. Он терзал себя мыслями, что резали не хуже настоящих лезвий. Нет, он никогда не наносил себе физический вред, но морально он ранил себя изо дня в день, и самое страшное, что даже самая волшебная еда Джульетты не поможет. Эрнандо и Хорхе были единственными собеседниками, с кем он мог поделиться своими переживаниями. Они стали его облегчением, но через время только прибавили проблем. Чем больше он перевоплощался, тем больше забывал себя настоящего. Где-то там, в глубине души он кричал, молил остановиться, на деле же вновь натягивал капюшон как маску и притворялся другим. Его зеркало давно разбито, потому что какой смысл от вещи, что не используешь, которой боишься. Два года он не видел себя, два года не знал, и не желал знать. Два года ёжился, заглядывая в тарелку супа, молясь, чтобы жидкость не отразила лицо. Два года бил себя по голове, не давая думать о внешнем виде. Два года он хранил осколки в отдельной маленькой коробочке, боясь выкинуть и боясь заглянуть внутрь. Два года он боялся себя, давая свободу бесстрашному Эрнандо и Хорхе, которому откровенно наплевать. А потом посмотрел. Осколки болезненно резали пальцы, пока он разглядывал свой лик, совсем позабытый. Растрёпанные волосы, круги под глазами, усталый мёртвый взгляд — это первое, что бросалось в глаза. Нет, в принципе, он примерно так всегда и выглядел, но тогда в нём было нечто живое, что делало человеком. Сейчас он словно безумен. Пропал тот самый блик, огонёк, что говорил «Да, это Бруно». Стоило исправлять проблему, но он уже не помнил, каким был до этого, и никогда не вспомнит. Жизнь в стенах отупляла. Похоже, единственной его надеждой стало постоянное общение с самим собой. То притворство, за которое он корил себя. И через время он подумал и решил, что на самом деле новые знакомые, пускай и вели себя иногда странно, но хотя бы были. В конце концов они были поддержкой, которой так не хватало. Он скучает по семье, но не скучает по старой жизни, потому что смог найти плюсы в новой. Конечно, если бы сейчас ему сказали, что через несколько лет он будет категорически против покидать пределы своих внутристенных коридоров, то он бы рассмеялся вам в лицо. Но вот, трещины пошли по стенам. Он боится подойти, в то время как бесстрашный Эрнандо уже во всю спорит с Хорхе какой именно шпаклёвкой они будут залатывать дом. Бруно смешно наблюдать за ними, потому что они всегда мило спорят. В итоге, когда оба сошлись на компромиссе Бруно лишь остаётся поочерёдно менять двух личностей, замазывая очередную трещину. Он так привык к новым друзьям, так дорожил ими в последнее время, что даже удосужился показать их Мирабель, хоть и мельком. Они были его облегчением. И кто бы что не говорил, кто бы как не шептался за спиной, как бы семья не осуждала его за их создание, он всегда может натянуть капюшон и вновь поговорить с уже старыми знакомыми. Конечно его считали странным и даже открыто об этом говорили, но в таком случае у него всегда есть Хорхе, что ничего не слышит, и Эрнандо, что всегда отстаивает свою точку зрения. У него есть два защитника, которые всегда помогут. И пускай Бруно боится пауков, Эрнандо запросто прибьёт того, а Хорхе уберёт паутину. Да, ему страшно, но зато нестрашно им, а если нестрашно им, то нестрашно и ему.