Час на всë

Если бы Рому попросили описать Антона каким-нибудь словом, он бы смог ответить даже не задумываясь. Это не было бы что-то красивое или заумное — Пятифанов и ранее перечисленное? Пожалуйста, не смешите — но и банальное, вроде внешности. Скорее, это было бы простое и ëмкое: «кусачий». Потому что, мало кто знал, но Антон Петров очень любил кусаться. Он мог сделать это когда и где угодно, с причиной и без — главное выловить подходящий момент, а затем оставить метку зубов на плече или шее. Для него это был особый вид эстетики. И кому, как не Роме, об этом знать. Потому что с тех пор, как они официально друг другу признались, что больше, чем друзья — друзья не зажимают друг друга в тёмных подворотнях и закоулках гаражей, не ревнуют к каждой встречной-поперечной, не переплетают пальцы рук при каждой удобной возможности! — всë его тело стало напоминать огромный холст для зубов и засосов. А у Антона просто каждый раз крышу сносит, стоит ему хоть немного приблизиться к столь манящей коже. И тот факт, что Пятифанов никак не препятствует тому, что он кусает и засасывает его кожу до появления красных пятен, очень этому способствует. Разумеется, Рома, когда блондин творит такое, не всегда бездействует — иной раз стоит ему только почувствовать зубы на своей коже, как он тут же хватает за волосы и тянет на себя, прикусывая в ответ за такую наглость губы, да и язык за компанию. Но иногда, как, например, сейчас, он может полностью отдаться в полное распоряжение Антона. В такие моменты блондин никогда не спешит, находя в этом некое особое удовольствие — тем более сейчас они у него дома, одни, и торопиться некуда — он касается Пятифана, целует, ласкает, смотрит пытливо, внимательно наблюдая за тем, как меняется лицо возлюбленного и реакция его тела, на последнем из которых он помешан не меньше. Для Ромы же это чертовский экстрим, к которому он не особо готов, хотя и сам каждый раз предлагает первым. А сейчас сидит, стараясь тихо стонать, дышать и не смотреть на него. Нервничает, каждый раз как в первый, что прекрасно видно по едва дрожащим пальцам рук. Антон любит обращать внимание и на эту часть тела: сильные, мозолистые, со старыми шрамами, сбитыми костяшками и короткими ногтями. Он начинает с обманчиво-ласкового: трогает Рому за лицо, как слепой, пальцами, но не целует. Водит подушечками, чуть касаясь, по щекам и губам, как будто у него там шрифтом Брайля написано, гладит за ушами. Поймав горящий взгляд глаз напротив, Антон усмехается, но послушно нагибается к сидящему на кровати Пятифанову, наконец, целуя. Но неглубоко, только губами, точно испытывая терпение партнёра. И практически тут же отстраняется, смыкая зубы на мочке, зажимая нежную кожу, и перекатывает её на языке. Рома прикрывает глаза, безмолвно выдыхая сквозь зубы, но уже начинает валиться в омут, выныривая из него только благодаря мягким губам, что снова накрывают его губы, и судорожно углубляет поцелуй, обнимая ладонями любимое лицо. Но Антон не позволяет — снова выпрямляется и раздвигает чужие бедра, занимая место между ними. На прощание чмокает в губы, медленно начиная вести ниже — к шее, кадыку, ключицам, груди — и постепенно опускаясь на колени. Майка Ромки не снимается с парня — пока что они вообще не раздеваются, мучаясь от трения одежды — лишь лямки отодвигаются в стороны или приподнимается край у живота, чтобы открыть больше пространства для засосов. Теперь в ход идут зубы, язык — зализать, оттянуть, укусить — и пальцы. Антон уже выучил каждую чувствительную точку Пятифанова, знает, куда нужно нажать, чтобы попасть точно в цель и добиться полного разомления. Свести с ума, доводя до всхлипов и закатанных глаз. Ромка краснеет нещадно — смущённо голову отворачивает, губу кусает и тяжелее дышать начинает. Петров ощущает, как заходится чужое сердце всё быстрее и быстрее, словно вот-вот выпрыгнет, и ему слишком нравится получать такую реакцию. Он продолжает ласкать языком грудь, руками придерживая парня за бёдра, словно тот может сбежать. Собственные щёки слишком горят, и Антон улыбаться из-за этого неосознанно начинает, но всё равно не отстраняется от груди, оставляя на ней следы различных оттенков. Не перестаёт мысленно повторять, какой же Рома красивый. Особенно сейчас, когда пытается сдерживать стоны от ласк. Хотя стонать он, объективно, не умеет: то пускает нелепого петуха, то пытается в рык вперемешку с матом. Следующий этап — бёдра. Блондин опускает майку, на прощание огладив руками бока и позвоночник, и окончательно спускается ниже. Трëтся щекой по спортивке на внутренней стороне бёдра, пальцами легко, без нажима, поднимается по ногам от коленей всё выше и выше, задевая стоящий колом член. Вслед за чужими пальцами по ногам у Ромы бегут острые мурашки. Антон смотрит на него и продолжает гладить, несильно царапая ногтями, сжимая. Знает, что эти зоны одни из чувствительных, ведь Пятифан слишком заметно дрожит во всём теле и крепко держится за простынь, неосознанно втягивая живот из-за того, что ему слишком хорошо. — Т-тоха… — Сипит он, отчаянно подаваясь бедрами вперёд и требуя внимания. И блондин слушается — правда, по-своему. Пару раз проходится шершавым языком по хлопковой ткани, губами ласкает плоть сквозь неë, выдыхает жарко. Одной рукой всë же помогает себе, сжимает член, на ощупь поглаживая то медленно-медленно, то ускоряясь, почти доводя до пика, но обрывая удовольствие в самом конце и наслаждаясь разочарованным скулением. — Тох… Тош… Ну блядь! — Рома крупно вздрагивает, гортанно рычит и сжимает простыню в кулаке. Бëдра у него подрагивать начинают — если бы они стояли, долго бы не продержались. А так у Тоши есть возможность добиться своего, довести партнёра до такого состояния, когда слюна уже будет течь с губ по подбородку, а колени откровенно трястись. И он своего добивается, Пятифана не то что трясёт, его бросает из стороны в сторону от этой бесконечной пытки! — и он наконец позволяет себе оторваться, чтобы стянуть ненужную одежду с себя, а потом и штаны с бельем с Ромы. Он сам уже изнывал от возбуждения, скручивающего низ живота, но выплеснуть желание мог лишь в поцелуях и длинных прикосновениях языка к коже. Поэтому быстро снова оказывается на коленях меж разведённых ног, по новой касаясь оголённой внутренней стороны бёдер – но здесь уже не жадничает на засосы и, в особенности, укусы. Эти следы дадут знать о себе потом, но сейчас точно не до этого. — Да ты издеваешься!.. — Всхлипывает надрывно под ним парень. Эта пытка продолжается блядские полчаса, как ему кажется, и он почти уверен, что если в ближайшем времени не дойдет до точки, то точно сдохнет. Хочет притянуть блондина к себе, потрогать, сжать, дёрнуть, а не может. Нельзя. Будто внутренний барьер не позволяет ему оставить на чистом теле Антона хоть какое-то напоминание о себе. Петров перемещается выше, заглатывая наполовину член и чувствуя его терпко-пряный вкус смазки на языке. Переходит на быстрый ритм, иногда поглаживая большим пальцем ствол, слушая потрясающие хриплые маты. Поднимает глаза и скользит взглядом по роминому телу – по острым ключицам, по покрытой испариной груди и напряжённому животу с едва заметной полоской тëмных волосков, спускающихся к паху – любуется фиолетово-красным беспорядком, своей работой. Рома запрокидывает голову, мелко подрагивая и сжимая зубы. Пальцы его замерли, словно сведённые сильной судорогой, а по рукам вздулись синие вены – за многие дни практики, Антон стал чуть ли не мастером в минете, хоть поначалу и давился, и болезненно задевал зубами чувствительную кожу. Теперь он двигался сам, буквально запуская член себе глубже в глотку и наслаждаясь видом того, как парень давится слюной, превращаясь в течного кота — или пса, что могло бы смутить, конечно, но почему-то только сильнее возбуждает — с мягким, податливым телом. Ему нравилось ощущать власть над ним. Антон продолжает сосать, следя за тем, как изгибаются чужие брови, закатываются глаза и за тем, как под белыми зубами на губе проступают капельки крови под мелкую дрожь — оргазм Ромы накрывает того короткими волнами из-за чего он чаще выдыхает, выдавая свистящие звуки. Семя ударяет в горло, и рот заполняется горячим и тягучим, так что в горле непроизвольно рождается спазм, но Антон лишь слегка отстраняется, чтобы выпустить член наружу и сглотнуть часть. Сам же поднимается на ноги, смазано целуя в губы — смешивает слюну и сперму с кровью, что каплями собирается из мелких ранок — и валит Рому спиной на кровать, сжимая руку на чужой шее, придушивает. Другой же спешит закинуть куда-нибудь под кровать очки, чтобы не мешались. Пятифан хрипит, хватая воздух открытым ртом и прогибаясь в спине, выдавая что-то нечленораздельное. Дезориентированный из-за оргазма и дополнительной нехватки кислорода, его рассудок совсем мутнеет, превращая парня на несколько минут в безвольную куклу, чем и пользуется блондин, хватая его за бедра и резко подтягивая на кровать, распластав ноги парня по обе свои стороны. Ложится сверху, придавливая всем телом так, чтобы можно было четко почувствовать его каменный член, и падает на губы, жадно целуя. Впрочем, подобное состояние Пятифана не длится долго — спустя минуту он уже рычит, впуская язык, который проходится по дорожке зубов, мягко касается десен и исчезает вместе с хваткой на шее, позволяя свободно дышать, пока Антон снова начинает поглаживать партнёра горячей ладонью от живота к твердым соскам, попутно оставляя неровные засосы на коже. Рома тяжело выдыхает сквозь зубы, а его только-только расслабившийся член снова дёрнулся, твердея. Блондин тяжело сглотнул, опуская наконец-то ладонь к паху и немного успокаивая собственное ноющее возбуждение. В голове было мутно, словно вся кровь от неё прилила к члену. Он растягивает парня мучительно медленно, но они оба прекрасно знают, что этот темп не продержится слишком долго. Через несколько минут отчаянного сжимания Ромой мятой простыни в проверке прочности самообладания, кровать начинает с нарастающим шумом биться о стену. Несмотря на размашистый темп, Антон двигается всë равно аккуратно, крепко держа за бëдра ладонями и не позволяя Роме самостоятельно насаживаться глубже. И продолжает кусать, метить — смыкает зубы на плече, оставляет следы у сосков, на внутренних сгибах локтей, проходится языком по рёбрам — оставляет мокрые поцелуи, отчего парень под ним выгибался в спине, громко и сбито дыша, когда он обнимал его поперёк груди, когда прихватывал за бедро, придерживая и входя ещё глубже. Он как раз наклоняется, чтобы поцеловать Рому в шею, когда тот начинает звать его по имени, просить, и от вибрации связок под губами, от ощущения коротких ногтей, что впиваются глубже в спину с каждым толчком, Антон начинает приближаться к финалу. Он вколачивается, загоняя так, что слышно, как шлепают его яйца по Роминой заднице. От этого ощущения тоже непередаваемые. Оргазм бурный — Рому аж подкидывает на кровати, выгибает прямо до хруста в спине так, что чуть ли не макушкой упирается в матрас, а Антон выгибается с одним длинным стоном, сильнее вжимаясь в него задыхающегося, сжимающегося на члене, кончая сразу вслед за ним — тугая горячая пульсация довела его до ослепительной вспышки под веками. Тело быстро перестаёт слушаться, оно извивается и гудит. Антон заваливается в бок, чтобы не придавить Пятифана, но их тела — мокрые от пота и спермы — всë равно полностью прижаты друг к другу, словно они сиамские близнецы. Член внутри всё ещё крепкий, но уже опадает, а Рома не чувствует собственных ног, но чувствует себя полноценным, как никогда в жизни. У него в голове полная каша и сплошное хорошо-хорошо. Ему даже лень открыть глаза. Подростки дружно плюют на необходимость очиститься. Завтра. Все завтра… А пока сплетение рук и ног, дыхания, мерного, погружающегося в сон.