Час на всë

Когда дверь со скрипом распахивается — Антон не смотрит на вошедшего. Просто одному или компании учеников приспичило сходить по нужде или покурить во время урока. Ничего странного. Поэтому он спокойно продолжает мыть руки — на самом деле больше просто держать их под водой, наслаждаясь тем, как она скользит по коже, утекает сквозь пальцы, не прекращаясь. Заворожило, ёптить — не обращая внимания на то, как вошедший ходит по кабинкам, заглядывая в каждую. На то, как подходит ближе, на ходу стягивая олимпийку. Падение на соседнюю раковину кофты привлекает, приводит в себя за секунду до того, как у Петрова перехватит дыхание, когда горячее тело навалится на него со спины, ловко запуская руки — одну вдоль живота, крепко обнимая, а другой хватая за подбородок. Парня за секунду накрывает всеми эмоциями: внутренности сильно скручивает из-за страха, адреналин лавой расползается по крови, бросая тело уже в попытке не то сбежать, не то вывернуться и броситься в бой, и следующее сразу за ними облегчение, когда, с чужой подачи, он видит в отражении лицо того, кто стоит за спиной. — Р-рома. — выдыхает Антон, поднимая к потолку на мгновение глаза и успокаивая сердце, что пойманной птицей колотится в груди. Пятифан скалится, встречаясь с ним глазами в отражении. Ладонь в области живота приходит в движение, скользит вверх, задевая соски через ткань, а сам он вжимается в него, загоняя колено между ног. Антон слегка сгибается, наклоняясь над краном в вполне понятную позу. — Что, Тоша? — чувствует он Ромино сбитое дыхание у себя над ухом и краснеет, едва не сорвавшись на стон, давится словами, когда тот притирается. Невесомо целует скулу, снова горячо касается, но в этот раз уже под жилеткой. — Думал, наказание тебя не настигнет? Блондин выдыхает нервно, с испугом заглядывая через отражение в чужие глаза — взгляд у Ромы жадный, собственнический, голодный. Слой за слоем оголяющий нервы, натянутые, словно высоковольтные провода. Этот взгляд ему всегда чертовски идёт. Атмосферу вокруг портит только одно внезапное осознание: — Я… Ты… Здесь? — он невольно улыбается, хотя ему совсем не нравится настрой партнёра. И беспомощно прижиматься бёдрами к раковине без возможности выскользнуть из крепкой хватки ему не нравится тоже. — А если кто-нибудь зайдёт?.. Он пытается воззвать к голосу разума, самообладания, когда как те начинают плыть под сухими поцелуями в открытую шею. — То этот кто-то абсолютно точно пожалеет, — отбивает Рома, ведя рукой к краю брюк и принимаясь тискать аккуратную задницу, разжигая пламя. Антон соблазнительно охает и приподнимается на цыпочки, чувствуя обжигающие прикосновения, впивается ломкими пальцами в холодную керамику раковины. — Воду выключи. — тихий шёпот стекает в ушную раковину, и тело взрывается под натиском мурашек. Голос у Пятифана настойчивый, в нëм отчётливо различается неоспоримый приказ. — Тогда нас услышат… — сердце снова заходится в груди как безумное и хочется скулить. Но Антон лишь кусает нижнюю губу и тяжело дышит через приоткрытый рот. Он чувствует прилив возбуждения и ничего не может с собой поделать. — Выключи. — Сталь в голосе Ромы хлёсткая, а оборачивающиеся пальцы вокруг вставшего члена и горла выбивают последний клапан в нервной системе. Антон даже не успевает подумать о вариантах «вырваться и сбежать», «рискнуть и подчиниться», как протяжно стонет, выгибается дугой, вжимаясь спиной в гопника, как в фонарный столб для поддержки — потому что иначе ноги разъедутся, и он с грацией оленя рухнет на пол — и, отпустив край раковины, тянется к вентилю, перекрывая ход воде. Добровольно делает шаг в этот тартар. — Умница, — его одним движением разворачивают, тут же подхватывая под бёдра, и сажают на раковину. Рома наконец нормально смотрит ему в глаза и пахом упирается в задницу, заранее расположившись меж не успевших свестись ног. А затем вгрызается в губы парня, больно кусает нижнюю, впускает свой язык и проходится им по стиснутым зубам. Антон скулит, глазки жмуря, но пропускает его в свой рот. Слепо вскидывает руку, проводя пальцами по крепкой шее, на которой, он знает, до сих пор красуются его отметины, обвивает ногой поясницу брюнета. От этого действия Рома ведёт головой, удобнее всасывая его губы. Водит горячо по начавшей кровоточить ранке — прикрытые веки Петрова дрожат от этого, насколько ему приятно — приникает к ним снова, лижет его рот, поглаживая по слегка отросшим светлым волосам. Они целуются долго, распаляясь желанием, пока Пятифан нетерпеливо трётся пахом о внутреннюю сторону бедра партнёра. Антон остро боится быть пойманным — что в любой момент их могут застукать, а потом отправить к директору или ещё чего похуже — но ему хочется продолжить. Хочется раствориться под пальцами Ромы, под его игривым взглядом, хочется ощутить его внутри и прогнуться в спине, раздвигая ноги шире. Ему до боли хочется заняться сексом прямо здесь. И он сдаётся: рвано выдыхает парню в плечо, порывисто целует в шею, соприкасаясь с ним бедрами, тесно прижимаясь и вцепляясь пальцами в плечи. Дрожь то и дело проходит по его телу, откликаясь в Роме, подстëгивая желание. Пятифан рычит подобно зверю, когда чувствует, что дождался того самого момента. Наконец-то можно, спущен курок. Но вдруг вспоминает про дверь, за которой перестал следить. Он не останавливается, но заметно приостанавливается. Косится на неё из-под прикрытых век. Удивительно вообще, что в те несколько минут, пока они тискались, в сортир не вломился какой-нибудь зассанец. Отстраняется слегка, оглядывая Антона: тот выглядит непреодолимо привлекательным начиная от взъерошенных волос, приоткрытых припухших, блестящих влагой от поцелуев, губ, заканчивая тем, как он тихо скулит его имя и доверчиво подаётся навстречу. Его так и хочется грубо развернуть к стене, прижав к зеркалу щекой. Хочется уткнуться носом в шею, искусать кожу, а затем спустить штаны до колена и заставить протяжно стонать от удовольствия. И чтобы кто-то да посмел, кроме него, видеть его таким? — Хватайся крепче, — он чувствует, как блондин вздрагивает, когда парень с неожиданной лёгкостью подхватывает его под бёдра, заставляя обхватить талию уже двумя ногами, но слушается, обнимает за шею, прячет лицо в еë изгибе, мстительно прикусывая. Знает, что Рома надёжный. Он не уронит. Путь до кабинки недолгий, Пятифан заносит его в неë, ставит на ноги, дрожащей рукой захлопывает за ними дверь и щёлкает щеколдой. Он снова становится собой — то есть любовником аховым, которого ни погладить, ни поцеловать, ни подрочить. Впрочем, Антон ничего против того, что его разворачивают к себе задом и резким движением стягивают брюки с нижним бельём не имеет. Лишь тяжело дышит и закусывает белый рукав рубашки, расслабляя мышцы, когда он входит в разгоряченное тело под собой без подготовки — парень и не нуждается в том, чтобы его растягивали, они занимались сексом только вчера — и хоть Рома и не делает ничего особенного, Петрову кажется, что его выжигает изнутри. Сдержать стон не помогает даже закушенный рукав и сжатые зубы. Пятифан рычит, двигается рывками, одной рукой сжимает талию, оставляя красные полосы на контрастно бледной коже, а другой наматывает жилетку с рубашкой на кулак, заставляя прогнуться сильнее. Удовольствие пеленой застилает глаза, когда парень находит простату с такой точностью, будто он проктолог. Боль внизу живота приятно отзывается лёгким покалыванием. Антон задыхается, вскидывает брови и приоткрывает рот, судорожно хватая воздух — уже балансирует на грани, еле сдерживаясь, чтобы не закричать от удовольствия. Рома его тупо трахает, но, сука, как же хорошо он это делает! Оргазм приходит слишком быстро — Петров кончает без рук, вскрикивает коротко, забывая об осторожности. Рома не успевает подставить ладонь, сперма попадает на стену — ну и хер с ней, грязней тут точно не станет. Тоша обмякает и ему приходится обхватить его поперек груди — ноги партнёра явно подводят. Хотя по собственному опыту знает: держаться ужасно сложно, поза неудобная и тратит много энергии на то, чтобы поддерживать такое состояние — но даже и не думает заканчивать, словно издеваясь. Блондин, скулит под ним, его ощутимо трясет во время каждого толчка, тело становится похоже на зигзаг: спина прогнута, руки вывернуты и упираются запястьями в стену, голова опущена из-за чего очки опасно съезжают с носа — после оргазма становится очень чувствительным. Он уже чувствует себя полностью удовлетворённым, но его либидо с ним в корне не согласно, и он снова возбуждается. Парню хочется выругаться, но вместо этого он стонет, умоляя сорвавшимся голосом: — Р-ромочка! П-полегче! Пятифан ухмыляется, загоняя член глубже, проталкивает свои пальцы Антону в рот — его передёргивает от тона голоса из-за чего он рискует кончить раньше, чем планирует. А ему так хочется продлить эту агонию, которая сжигает их дотла. Как оказалось, заткнуть Петрова пальцами идея ещё хуже — он послушно втягивает щёки, насаживаясь ртом на фаланги, гладит их языком посасывает, смачивая слюной, и прикусывает. Не будь у Пятифана рот занят собственной майкой — зажал еë в зубах с самого начала чтобы не мешалась в процессе — он бы выругался. Но может лишь зарычать глухо от ощущения скручивающегося тугого кома похоти внизу живота, предвещающего скорый финал. Перед глазами плывут разноцветные пятна, и он, делая последние движения невпопад, кончает глубоко в партнёра даже немного наклоняясь вперёд. Отпускает мокрую от слюны ткань, выдыхает в шею Антона, заправляя белые пряди за ухо. Тоша жмëтся к нему и хнычет — у него-то ещё стоит, а член очень чувствительный, и дрочить настоящая пытка, но кончить без этого не получится. Теперь он берет пальцы неглубоко, не столько сосет, сколько слюнявит, пытаясь добавить как можно больше слюны на пальцы, так, чтоб с них капало. Намёк вполне понятен. Рома ведёт мокрыми пальцами вниз, двигает рукой по члену, приближая скулящего парня к скорой разрядке. Петров кричит его имя, кончая второй раз, его дико колотит в конвульсиях, со лба градом льется пот. Наверняка щиплет глаза. Рома выжимает остатки оргазма из парня и успокаивающе перебирает мокрые пряди волос, разворачивая к себе лицом. Антон валится на него не в силах ни нормально стоять, ни подтянуть штаны. Дышит глубоко, закрыв глаза. В туалете душно и ощутимо пахнет сексом. Какое-то время они стоят в этой нелепой позе: Рома прижимает к себе Тоху со спущенными штанами. Им жарко, одежда липнет к телу, нечем дышать и никак не получается выровнять сбитое дыхание. Наконец парень достаточно приходит в себя, чтобы натянуть штаны. Они целуются, уже не остервенело, а болезненно нежно. Пятифан зализывает ранку на губе Петрова, прижимает к себе размякшее полусонное тело. И осознание того, что Тоха принадлежит только ему, звучит просто пиздец как правильно.