Так далеко, так близко

      Масло от лампадки отмыть сложно. Деревянный пол впитал его быстро и навсегда. Мокрая тряпка не делала ни хуже, ни лучше. Поэтому Армин бросил её в ведро с мутной водой и встал с колен.       Лампадку опрокинула суетливая старушка на утрене в ближайшей к монастырю церкви (здесь сегодня Армин помогал на службе). Опрокинув, она горячо замолилась иконе Богородицы, затем обратилась к отцу Паисию, тот постарался успокоить ее, но она, все такая же неутешная, отошла от него будто толчком — резко и стремительно и так же быстро побежала к Армину. Повисла у него на руке, прося прощения, говоря, что она ототрет, тут же ототрет и следа не останется! Но Армин успокоил её, заверив, что сам все вытрет сразу после утрени. Старушка поблагодарила его, поцеловала край его рукава и пропала среди людей.       Армин взялся за рукав подрясника и посмотрел на него удивлённо: поцеловала! За что! Так не принято — чтобы простому послушнику рукава целовали. Армин легко провел пальцами по тому месту, которого недавно коснулись старушечьи губы. Сердце часто забилось, Армин почувствовал, как краснеет.       Он отмер только, когда люди стали выходить из церкви. Отпустив рукав, Армин слегка улыбнулся, перекрестился, благодаря Господа за такую честь, и вышел в незаметную дверку за водой и тряпками.       Освободившись от дел, Армин поспешил в скит, к старцу Зосиме. Тот беспокойно спал, покашливая сквозь сон. Армин тихо молился рядом с ним пока кашель не стал особо сильным и старец не открыл глаза. — Алёша, — произнёс старец по обыкновению сильным голосом. Словно это не он только что заходился страшным кашлем, — Встань, милый, дай я на тебя посмотрю.       Армин встал с колен и нерешительно отступил от кровати на шаг назад. Тяжело ему дался этот шаг, словно насильно его открывали, тянули за сердце.       Старец меж тем приподнялся на кровати, осмотрел его мягким взглядом. Лёгкий смешливый прищур глаз успокаивал и давал надежду. — Видел ли ты отца и братьев, Алёша?       Армин с детства был сиротой и жил и учился в школе при монастыре в Германии. Он любил родную страну, но с детства тянуло его именно в Россию: как-то раз в руки ему попала книга. Текст в ней был на незнакомом языке, но зарисовки улиц и домов в ней поразили воображение Армина, так что он незамедлительно пошёл к местному священнику с вопросом: откуда ж такая книга? На что священник ответил, что эту книгу привёз с собой русский паломник. Этого паломника Армин нашёл — он остановился в пристройке рядом с церковью и намеревался пробыть здесь не более недели, но Армин, пришедший столь внезапно и объяснивший ему чуть ли не на жестах, что хочет больше узнать про Россию (это от того, что паломник плохо знал язык), заставил его задержаться сначала на месяц, а после — на год.       Паломника звали Григорием. Он рассказывал, что главный город России называется Петербургом и что правит Россией император Александр III. Рассказывал также и как живут русские, что едят и как молятся. Тогда Армин попросил обучить его языку. Это получалось у него ловко — он быстро запоминал значения слов и поэтому мог сказать так, что Григорий понимал его.       Когда же десятилетний Армин изъявил желание поехать в Россию с Григорием, отец Альбер, у которого Армин все это время был в попечении, похвалил стремление юноши, но прежде чем отпустить, провел долгую беседу, чтобы убедиться, что Армин не пожалеет о своём решении.       В России Армина с радостью приняли в монастыре в городке Скотопригоньевск. Это название Армин с первого раза не смог произнести, не то что запомнить. В монастыре встретил старца Зосиму, который своим человеколюбием поразил его юное сердце. Старец будто возвышался над всей мирской злобой и был светом, который осветил Армину путь. Путь в монастырь. Так что Армин, не раздумывая лишнего времени, попросил постричь его в монахи. В самое ближайшее время его крестили под именем Алексей и нарекли послушником, отведя срок до двадцати лет.       Через пару лет его приметил один помещик — Фёдор Карамазов. В церквях он особо не бывал и свечки, наверное, в жизни ни разу не поставил, но в тот день прогуливался он, и дорога его легла аккурат через монастырь. Там он увидел Армина и до того он ему понравился, что стал приглашать в дом. В городе пошёл слушок о том, что Фёдор Павлович взял мальчика под свою опеку. И, когда Армин встречался им или случался какой разговор про него, стали говорить: «Алексей Фёдорович». А Фёдор Павлович в каком-то опьяненном состоянии возьми да ляпни кому-то из помещиков: да, мол, Алёшенька, как сын мне стал.       А потом, при ближайшей их с Армином встрече, усадил его подле себя и тихо-тихо, как бы доверяя тайну, сказал: — А ведь мне тебя жаль, Алёша, воистину, — шмыгнул носом и тут же пояснил: — Ты ж к монахам хочешь? — и повторил. — Жаль, жаль мне тебя, веришь ли, я тебя полюбил…       И разразился малосвязной тирадой про Бога и черта, про крюки, на которые его в Аду подвесят…стал просить Армина помолиться за него за грешного, ведь он всего лишь шут: — Ты веришь людям, что я всего лишь шут, — обратился он к подошедшему к тому времени сыну своему Ивану Фёдоровичу. А после с какой-то иступленной надеждой обратился к Армину. — Алёша, веришь, что я не всего только шут? — Верю, что не всего только шут. — И верю, что веришь и искренно говоришь…       Маленький тогда Армин говорил то, что на сердце было и сквозь года он эту черту свою пронес, так же, как пронес какую-то нелепую «любовь» нареченного отца своего. — Видел, — ответил Армин старцу. Старец на это улыбнулся ему и как будто просто так сказал: — Когда я преставлюсь Богу, выйди из монастыря, Алёша. — Благословите здесь остаться, — дрожащими губами проговорил Армин. — Рано тебе ещё запираться. Узнай жизнь, Россию повидай, любовь свою найди, сынок (он любил его так называть).       Армин не смел перечить старцу, хоть и хотел, поэтому печально кивнул ему и, пожелав спокойного сна, вышел из кельи.

***

      Солнце почти закатилось за лес. Армин прогулочным шагом возвращался в монастырь. Поле, через которое он пошёл, уже стало холодным и мокрым от недавнего дождя. Приходилось подбирать края длинного подрясника, чтобы не замочить сильнее, чем это уже сделал дождь. Сапоги увязали в мягкой земле, колосья щекотали руки. Дул тёплый осенний ветер — его было приятно вдыхать. Армин иногда прикрывал уставшие глаза и шёл вслепую. Оставленная рабочими тропинка была узкой и вела прямо, так что идти можно вообще не открывая глаз. Но Армин любовался окружающей его природой. Её гармония завораживала и заставляла сердце замедлять ритм, а мысли — покидать голову. — Excusez-moi! Vous parlez Français?       Армин не заметил, как к нему подошёл молодой человек с небольшой дорожной сумкой. Все: одежда, прическа, повадки, выдавали в нем иностранца, а после того, как он ещё раз громко и настойчиво спросил: «Vous parlez français?», Армин уверился в этом. — Не понимаю, — Армин развёл руки в стороны. В немецкой школе его не учили иностранным языкам, а в церковно-приходской школе в России учили только русскому. И именно поэтому он говорил почти без акцента. — Ich kann auf Deutch, — попробовал Армин. — Non-non! — замахал руками француз. — Русский — плохо, — с сильным акцентом и проглатывая букву «р» проговорил он. — Как Вам помочь? — медленно произнёс Армин.       Француз понял не с первого раза, а, когда Армин повторил, сдвинул брови к переносите, выругался на своём языке и наконец ответил: — Цифъеркин! — Комната? — догадался Армин. — Комната в доходом доме Циферкина? — Oui! — воскликнул француз и на ломаном русском попросил довести его. Армин посмотрел на солнце — оно уже почти скрылось. А он хотел успеть зайти к старцу Зосиме. Но помочь не отказался.       Так он познакомился с французом Жаном.

***

— Скажи, Алёша, — Жан сидел напротив, развалившись на диване. Русский все ещё давался ему плохо, он иногда проглатывал окончания, чтобы не думать, как правильно склонить слово, но перестал картавить и все реже использовал в разговоре с ним французские слова. — Есть Бог?       Они сидели в комнате Жана, которую он арендовал вот уже два года. Погода бушевала: дождь лил с самого утра, ветер был настолько сильным, что ветки дерева, растущего под окном, постоянно били в стекло.       Напротив окна стоял диван, на нем развалился Жан. На круглом столике стояла толстая свеча в бутылке из-под французского вина, вторая такая, только ещё полная, стояла перед Жаном. Он оказался большим любителем спиртного. Жан каждый раз предлагал Армину выпить бокальчик с ним, а зная, что Армин откажется, предлагал с хитрой ухмылочкой, и Армин каждый раз отказывался. — Есть, — ответил Армин, с тихим ударом положив на стол четки. — А бессмертие? — И бессмертие. В Боге — бессмертие. — А душа? — Жан поболтал вино в бокале, подбирая слова. — Душа бессмертна? — Адам и Ева вкусили запретный плод, и Бог забрал у них бессмертие, — ответил Армин, улыбнувшись. Он знал, что Жан не разделяет его веру, но вместе с этим он часто заводил беседы о Боге. Армину казалось, что это долгая дорога. Дорога к Богу, которую Армину помог найти старец Зосима. А Жану, судя по его рассказам, никто помочь не мог.       Его родители были глубоко верующими и, конечно же, силой прививали маленькому Жану любовь к Богу. Но насильно мил не будешь — так говорил даже Фёдор Павлович, а он не отличался проницательностью. Священник в церкви не объяснял, а отмахивался фразой: «Пути Господа неисповедимы». «Я понял, что Бога нет в двенадцать лет», — рассказал Жан на одной из их прогулок.       Армину нравилась эта его черта. Он не отвергал до конца, старался разобраться, принять альтернативу. Свое мнение тоже отстаивал до последнего, и часто Армин с ним соглашался. — Почему же тогда есть Рай? — Жан опустошил бокал и тут же налил себе новый, с азартом посмотрел на Армина, отставил бокал в сторону и почти лёг на стол, ожидая ответ. — А, Алёшка?       Он упорно звал его «Алёшей», хоть Армин и сказал ему свое первое имя. «Русский! Ты слишком русский, Алёша! Обрусел за десять лет», — сказал ему недавно Жан.       Подумать только: он здесь десять лет.       Оборачиваясь назад, Армин помнил только свою жизнь в России. Друзей, которых он нашел в Скотопригоньевске, послушников и монахов из монастыря, которые быстро стали его семьёй, всегда готовой помочь, нареченных братьев (что с Иваном, что с Дмитрием он сумел найти общий язык) и нареченного отца, что хоть и не был праведником, имел какую-то привязанность к Армину. — Не знаю, — пожал плечами Армин. Он не старался выдумать что-то, чтобы оказаться правым. — Может, туда попадают те, кто хочет остаться? Не каждый готов существовать вечно. — Как так, Алёшка? — Жану, кажется, нравилось звать его по имени. — Жить вечно тошно, — Армин и сам не знал всей правды. Каждый трактовал Библию по-своему. А старец Зосима не сильно на них опирался. Он просто учил любит всех: людей, животных, даже самых маленьких букашек. «Будешь любить всякую вещь и тайну божию постигнешь в вещах. Постигнешь однажды и уже неустанно начнешь её познавать всё далее и более, на всяк день. И полюбишь наконец весь мир уже всецелою, всемирною любовью» — говорил он. Поэтому Армин не задумывался в чем смысл жизни, есть ли Рай или Ад…он просто любил и верил (возможно, он был все ещё не уверен) в Бога.       Жан ещё раз усмехнулся, потом отвернулся, будто смутившись, и погрузился в задумчивое молчание. Армин тоже сидел молча, иногда бросая на Жана взгляд, рассматривая мелкие изменения в его лице.

***

— Полно, сыне милый, полно, друг, — произнёс отец Паисий, застав Армина плачущим в самом дальнем углу скита, — чего ты? Радуйся, а не плачь. Или не знаешь, что сей день есть величайший из дней его? Где он теперь, в минуту сию, вспомни-ка лишь о том!       Армин взглянул было на него, открыв свое распухшее от слез, как у малого ребенка лицо, но тотчас же, ни слова не вымолвив, отвернулся и снова закрылся обеими ладонями. — А пожалуй, что и так, — произнес отец Паисий вдумчиво, — пожалуй и плачь, Христос тебе эти слезы послал.       Армин ходил, качаясь из стороны в сторону. Боялся подойти хоть к кому-то, заговорить с кем-то — просто знал, что снова расплачется. Он не входил более в келью к Зосиме, даже не смотрел в глаза другим послушникам.       К нему снова подошёл отец Паисий, сказал что-то — Армин не понял даже сути, так что просто махнул на него, не заботясь даже о почтительности, и быстрым шагом пошёл к выходным воротам вон из скита.       Он дошёл до поля, где когда-то встретился с Жаном и упал там, под единственным деревом. — Провонял его старец. — Да самый грешный не может так протухнуть! — Видно не свят Зосима, говорят принимал от прихожан подарки. Даже деньги!       Армин, заткнул уши и затрясся в беззвучном рыдании. Все эти перешептывания он будто бы слышал сейчас. Он не хотел слышать! Не хотел! Он Богом молил их прекратить, «он любил вас, он молил за вас!» — он говорил тихо, почти беззвучно, хрипя от слез, сжимая в мокрых от пота ладонях подрясник. — Ты здесь, Алёша? — произнёс вдруг далёкий голос. Армин отнял ладони от лица. По полю к нему стремительно шёл — почти бежал — Жан. — Что с тобой? Я пришёл туда — а тебя нет. Ты что тут делаешь? Ну хоть взгляни на меня, а?       Армин сел, привалившись спиной к дереву. Он более не плакал, но все его тело тряслось от злобы. — Совсем ты другой в лице стал, — со смешком произнёс Жан. — Обиделся что ль на кого? — Отстань! — проговорил Армин. У него это получилось не зло, а как-то устало. — Неужели ты это только от того, что твой старец провонял? — Жан опустился рядом, плечом задев плечо Армина. Усмехнулся, но заговорил более утешительно, чем смеясь. — Алёшка, неужели ты верил серьёзно, что он чудеса творить начнёт? — Верил, верую и хочу верить, и буду веровать! Ну чего тебе ещё? — раздражённо прокричал Армин, почти не смотря на Жана.       Он вдруг почувствовал острую потребность в том, чтобы обнять Жана. Прижаться посильнее, как маленький ребёнок прижимается к матери, и плакать.       Жан сам накрыл его затылок рукой и прижал к себе. Армин уткнулся в рукав его пиджака, схватился за деревянный крест на четках и громко заплакал. Плакал и молился, иногда проговаривая части молитвы вслух. Жан баюкал его на руках, молча поглаживая по голове.       Армин в рыданиях не заметил, как повис у него на шее, почти прижимаясь щекой к его щеке. А Жан все так же молча баюкал его. — Жан? — позвал Армин, шмыгнув носом. — М?       Армин промолчал, снова зарывшись носом в его, Жана, ворот пиджака. — Он протух... — Жан смутился и исправился, — Запах потому что лето и жарко, а его не сразу в холод положили.       Армин снова заплакал. До кашля. И почувствовал, как Жан коснулся щекой его виска.

***

      Костюм сидел непривычно. Армин одернул пиджак и вышел из монастыря. Сильный порыв ветра тут же сдул с него мягкую серую шляпу. Он нагнулся за ней и только коснулся края, как сзади раздался голос: — Поздравляю!       Армин отдернул руку от шляпы, будто это она заговорила. А человек сзади засмеялся. Армин и сам улыбнулся и легко подхватил шляпу.       Увидев Жана, он заулыбался ещё сильнее. Ноги, вдруг ставшие лёгкими, понесли его вперёд, и через пару мгновений Жан заключил его в объятия. — Только посмотрите на него! — воскликнул Жан, отстраняя Армина от себя и по-деловому рассматривая. — Каков модник! Regardez comme ç'est beau!       Армину вдруг стало так весело, что он, не стесняясь, засмеялся. Шутя, толкнул Жана в грудь и вдруг покраснел: — Жан, я не понимаю!       Жан выглядел так, будто готовился к встрече с королём. Новый чёрный костюм был тщательно выглажен, коричневый жилет (Жан никогда не носил жилеты) блестел крупными пуговицами, белая накрахмаленная рубашка застегнута до конца, а шея — перехвачена синим галстуком. Тёмная короткополая шляпа прикрывала отросшие (зализанные!) волосы, бросая тень на половину лица.       Армин засмотрелся. Захотелось быстрее сесть в небольшой комнате Жана и молча наблюдать за тем, как он что-то делает. Не важно — что. Ходит широкими шагами, за которыми Армин только спустя долгое время научился поспевать, уверенными движениями берет предметы, двигает стулья, открывает бутылки. Армин любит смотреть, как он, уставший держать привычную военную осанку, наконец садится и расслабляет плечи, закидывает руку на спинку дивана, чтобы было удобнее.       Больше обычно говорил Жан. Громко и размеренно, не стесняясь акцента (Армин, вообще-то, считал его милым). Он имел привычку, рассказывая, смотреть в глаза. И Армин был рад иметь возможность, делая вид, что смотрит так же в глаза, рассматривать его лицо.

***

— Что, не приютил тебя твой названный батюшка? — Жан засмеялся и тяжело закинул руку на плечи Армина. — Фёдор Павлович только поздравил меня, а после поплакался, что теперь некому за него молиться будет, — ответил Армин, немного сжавшись под ударом. Не от страха, а потому что удар оказался уж слишком сильным. — Кажется, он не совсем понимает почему я за него молюсь… — Я тоже не понимаю, Алёша. Чего это ты за него молишься? — Не ревнуешь ли ты, Жан? — А может и так! — Я и за тебя молюсь, и за Фёдора Павловича молюсь, и за отца Альберта, бывшего моего попечителя, тоже молюсь, потому что дорожу вами, каждым по-своему, — Армин поставил на стол самовар и две чашечки. — Старец Зосима учил любить каждого, так что я каждого люблю. — И старикашку этого? — все не унимался Жан. Он, до этого вальяжно сидевший за столом, вдруг напрягся всем телом и чуть ли не вспрыгнул со стула. — Старикашку этого сильнее меня любишь?       Армин резко покраснел, отвернулся к буфету, чтобы Жан этого не заметил. Он почувствовал глубокую растерянность, такую, когда не можешь понять из-за чего, в сущности, растерялся и что тебя больше смущает.       Жан сказал это, — «сильнее меня любишь» — будто та любовь, которую изначально имел в виду Армин и та любовь, о которой, очевидно, говорил Жан, были одним и тем же! — Я всех равно люблю… — еле смог выговорить Армин. Голос его был ещё тише обычного, сквозил явной неуверенностью. Армин от этого смутился ещё сильнее, чем если бы произнёс то самое откровение. — И все же, все же, Алёша, за что ты его так любишь? — Он добр ко мне, — ответил Армин, бессмысленно копошась в буфете. — Так ли добр? — Как умеет добр. — Змей-Карамазов?! — Не говори так, Жан, — Жан повышал голос, Армин наоборот говорил все тише и тише. Его бросало в жар, ощутимо потели ладони и чуть подрезанные волосы лезли в рот и глаза.       Армин шмыгнул носом. — Ты плачешь, Алёша? — в голосе Жана вдруг послышалось столько тревоги, что у Армина ёкнуло сердце — эгоистичная мысль, что о нем заботятся, как-то выделяют. Армин почему-то был уверен, что больше ни к кому Жан не обратиться в такой тревоге. — Посмотри на меня?       И Армин повернулся. — Я люблю его, потому что верю в доброе начало в его сердце, — Армин смотрел Жану в глаза. Это было так сложно, словно вместе с этим он тягал железные сваи. — А меня? — А тебя…потому что ты поддерживал меня всегда, — он запнулся, сжал руки, в поисках юбки подрясника, но нащупал только рубашку. — Тебе в глаза смотреть хочется и слушать. Когда ты забываешь русские слова — это выглядит забавно. Когда ты говоришь: «скажи мне — и я скажу тебе», мне делается смешно, потому что ты знаешь, что я не знаю, — Армин позволил себе нервный смешок. — Мне нравится, когда ты пытаешься читать Пушкина вслух. — Пытаюсь? — Жан вдруг ухмыльнулся, портя всю серьёзность момента. — Мне кажется, я читаю его отлично! — Да, это правда! — воскликнул Армин и вдруг, сам от себя не ожидая, положил ладони Жану на грудь в утешительном жесте. — Армин, — вдруг позвал его по первому имени Жан, — Так ведь это же грех? — заметил он, явно не пытаясь задеть или опорочить. — Не знаю, Жан, — прошептал Армин, чувствуя на лопатках руку Жана. — Это же и есть — Бог.       Жан посмотрел на него неуверенно. — Бог — есть любовь? — Бог — есть любовь.