Крючком под жабры

— Что-то рыбой пахнет, — говорит Арсений, присаживаясь за общий столик. — Арс! — Эд качает головой; Егор смотрит осуждающе, но не вмешивается, только почесывает своего парня по загривку и пьяно потягивает очередной разноцветный коктейль. — Если за столом девушка, необязательно избито шутить. Это грубо, даже если вы поцапались. Арсений пьян тоже — не абсолютно, но достаточно, чтобы сейчас затупить. Он втискивается на край дивана, хотя остальные гости расплываются настолько, что занимают все его место, и обводит присутствующих взглядом. Из знакомых — Эд и Егор; из незнакомых — все остальные, но у Выграновского день рождения, и «пора уже познакомить друга из универа с друзьями из жизни». Для Арсения универ — и есть жизнь, но он приходит, несет подарок в красивом красном пакете; а потом узнает, что остальные скинулись на почти метровый дилдо — так, по приколу — и сейчас он красуется под столом, и, если наклониться, можно увидеть багровую силиконовую головку. — Я не… — Он косится на пару напротив: Антон, которого Арс классифицирует как нормального парня, и Ира — Ира, господи, эта вредная девчонка, устраивающая скандалы на ровном месте — она Арсению не нравится сразу. — Я не шутил, здесь реально воняет рыбой. Тот, которого, кажется, зовут Макс, тычет Антона локтем в бок. — Ну правильно, у нас же здесь тунец! Шас-тунец, прикольно, Арс? Арсу не прикольно — даже сейчас, когда в нем два бокала глинтвейна и стопка текилы «за именинника» сверху. Он косится на Антона, выдавливает вежливый смешок, но получается скорее издевательски. — Отстань от парня, — говорит Антон кисло, — смех — одна из эмоций, которую невозможно подделать. — Так ты философ! — влезает Эд и тут же поднимает очередную бутылку: — Давайте еще раз, Шпрота, разольешь? У тебя ровно получается. Ира выхватывает из его рук бутылку — та покачивается опасно, и кажется, будто две тысячи рублей в текиловом эквиваленте выплеснутся на стол, но никто не ведет и бровью. Ну да — друзья у Эда богатые; один Арсений, считающий каждые десять рублей, чтобы хватило и на проезд, и на ужин, дергается и тянет ладонь, надеясь поймать бутылку, если будет такая необходимость. А еще друзья Эда нормально относятся к прозвищам — и этого Арсений тоже понять не может. Он со школы знает, что прозвище — это собачья кличка, обидное несмываемое клеймо. Они ведь даже нормальными не бывают — все про дебилизм, членососание и прочие неприятные вещи (хотя хуи ему сосать как раз нравится). А здесь у каждого по второму имени, и если Эдово «Скруджи», плавно перетекающее в «Утка», Арс еще понимает, то Шпроту — нет; что хорошего в шпротах? А в тунце? Тунец Арсению нравится больше, чем шпроты — и он никогда не думал, что гастрономические пристрастия когда-то предстанут перед ним отнюдь не в метафорическом виде. Он наблюдает, как ребята перетекают на танцпол. Сначала Егор — он выходит в самый центр, гнется пластично, буквально перетекает из одного состояния в другое; это слишком медленно и тягуче для быстрой клубной музыки, и среди дергающихся подвыпивших тел он выглядит чужеродно, пусть даже на несколько ступеней выше — явно умеет. Арсений вышел бы тоже, хотя волны у него не такие плавные, а уверенный Егоров мостик из положения стоя — и вовсе недосягаемая высота; но для танца нужна уверенность, которая сейчас испаряется будто, и он скромно топает пяткой под столом, боясь, как бы кто не увидел даже этого. — Нормально все, кисунь? — спрашивает Эд, нависнув над самым ухом. — Я выскочу покурить, не теряйся, хорошо? — Я не игрушка, чтобы потерять меня в общественном месте. Выграновский пожимает плечами — ну, мол, мое дело спросить. Арсений согласен — всегда лучше уточнить, чем не уточнить, и забота не бывает лишней; он знает, что, скажи он о своем дискомфорте, и Эд не помчался бы с Максом и Ирой в курилку — но Арсений молчит. Удивительное дело. Ирина, та, что Шпрота, виснет на Максе, и легко можно разглядеть, как ее губы мажут по его щеке, а после она чмокает его в нос — ну, Максу явно не хватало чего-то клоунского. Антон сидит — молча поправляет лезущую на глаза челку, накручивает браслеты на запястьях. Цепи на нем тяжелые, куртка — кожаная; он не снимает ее даже в зале — видно, элемент образа, не просто шмотка. Взгляд тяжелый, высверливающий насквозь — только опилки летят, хотя Арсений — совсем не бревно; напрягает. — Твоя девушка только что поцеловалась с другим, — наконец говорит Арс, просто чтобы сбить спесь с застывшего воскового лица. — Знаю, — отмахивается Антон, — бывает. Становится все чудесатее и чудесатее. Арсений, видимо, выдает удивление даже взглядом, потому что Антон понимающе кивает, зажимает в зубах сигарету; какого черта? — У тебя же нет аллергии на дым? — спрашивает он ровно в ту же секунду, когда Арс готов высказать, что ему плевать на всех, кроме себя; от неожиданной обходительности Арсений качает головой, и Антон, снова кивнув, закуривает. — Не смотри на меня так, здесь курить можно, оглянись — все дымят. А ребятам просто нужно перетереть что-то между собой, вот и вышли. Как девочкам носик припудрить, шаришь? — Не занимаюсь ни тем, ни другим. — Вот как? — Антон карикатурно изображает удивление. — И что ты делаешь, когда тебе нужно поговорить с кем-то наедине? — Приглашаю его поговорить наедине. Звучит просто, да? — Да мы тоже вроде простые ребята. Арсений морщится; «вроде» оказывается слишком призрачным, а дискомфорт — реальным. В клубе шумно, пахнет куревом и откуда-то воняет рыбой — он не сходит с ума, запах такой же, как когда мама таскала его на рынок. Крупные рыбины валялись во льду, бились в конвульсиях, прежде чем задохнуться, а за витриной стоял аквариум с крабами, шагающими от одного стекла до другого в мутной, вязкой на вид воде. Арсений ненавидит рыбу, рынки и клубы — но все равно приходит, потому что Эд — его друг, и потому что принцип «не попробуешь — не попробуешь» все еще главенствует в его жизни. Он попадает так в книжный клуб, потом — в КВН, где задерживается ненадолго, но все-таки получает бесценный опыт и классных не друзей, но знакомых. День рождения Эда становится кляксой на белоснежной простыни его жизни — дай бог чтобы отстиралось. Они молчат. Арсений выдвигает ногу вперед — и натыкается на гладкую продолговатость члена; лучше бы он об этом не помнил. Антон, черт, толкает с другой стороны, задевает Арсов носок — своим, почти наступая тяжелой платформой кроссовок. — Мы чисто «Леди и Бродяга», — смеется тот, выплевывая дым ровными колечками, — встретились на члене. Был у меня такой опыт. — Избавь меня от подробностей, — морщится Арсений и нагло тащит бокал с остатками чужого коктейля — должно стать полегче. — А ты всегда так сучишься? — Антон смотрит снова, явно пытается быть серьезным, вот только сам пьяно расплывается по дивану, челка лезет на глаза, и приходится придерживать ее пальцами. — Типа… праздник же, нет? — И не думал. Арсений поджимает губы; он думал. — Тебе не нравится, да? — «Удивительное проявление эмпатии, возьми с полки пирожок». — С нами что-то не так, или просто день не задался? Просто ты сидишь весь вечер, как будто тебя говном измазали. Неожиданное понимание сбивает с толку; Арсений настраивается на конфликт, он готов шипеть, язвить и кидаться какашками, попутно проходясь по тому, какой Антон байкер недоделанный. У него есть шутки про прическу, похожую на переваренный доширак, и про джинсы-трубы, в которых таких дрищей, как Антон, поместится по одному в каждой штанине. А Антон неожиданно подается вперед, касаясь его боковой частью ступни, и улыбается мягко. — Я на приеме у психотерапевта? — спрашивает Арсений, складывая руки на груди в защитном жесте. — Я же по-человечески. Арсений знает — все знает, но переключиться из сучьего режима обратно на нормального человека — неожиданно тяжело. Он всегда думал, что деньги — не главное, что дружить можно с кем угодно, а разность интересов — лишний повод расширить свой кругозор, но сейчас бесит и клуб, и люди, и разложенные по столу последние модели «айфонов». Арсений ощущает себя побитой дворнягой, по недоразумению забежавшей в питомник — все вокруг принцы, а он лох блохастый, еще и не знает правил. Вот тебе и хваленое умение найти подход к каждому, которое Арсений указывает в резюме для книжного магазина; он выпроваживает бомжей, проводит воспитательные беседы с дебоширами и не вздрагивает, когда истеричные мамаши повышают скрипящий голос, не обнаружив на полке нужного учебника — но оказывается совершенно бессилен перед компанией мажоров, где просто ощущает себя чужим. Потому что на работу он ходит как на войну, а на дружеских посиделках боевые действия застают врасплох. — Люди меняются в разных компаниях, не замечал? — наконец говорит он, смотря в угол стола — только бы не в глаза напротив. — Я пришел, потому что люблю Эда, но с вами он другой. Много выебывается. А еще здесь шумно и все друг друга знают, и это охуительно неудобно. Он выплевывает мат скорее для себя — смотрите, мол, я тоже могу быть бунтарем; смешно, потому что Антон этого даже не замечает. — Мы же не звери. — Смешно слышать это от человека, похожего на бандита из девяностых. Антон поднимается — наконец-то убирает ногу — и легко скидывает куртку; она падает на диван с грохотом — цепей там навешано больше, чем на витрине ювелирного. На нем остается розовая плюшевая толстовка с крохотным кармашком на груди, а поверх — еще несколько цепей, одна из которых — с широким замком, будто он не человек, а деревенский туалет, запертый на зиму. На секунду Арсению кажется, что он тянет за низ толстовки и вот-вот снимет и ее тоже, но Антон поправляет нижнюю резинку и плюхается обратно с тяжелым выдохом; успевает устать? — Так лучше? — Так ты похож на бандита-гея. Цепи — твой способ казаться брутальнее, чем ты есть на самом деле? — Арсению становится весело; выпитые коктейли играют ему на руку, по телу ползет приятное тепло, которое через пару порций обратится в тошноту и сонливость, и главное — не доводить. — А замок — признак… чего? Ты закрыт для мира? Хранишь себя? — Парные с Иркой, — легко отвечает Антон, — по любви же. А я что, на приеме у психотерапевта? — Тогда с вас две тысячи за прием. И это, не грустите. Арсений хихикает нервно; Антон хватает со стола телефон — как только различает несколько одинаковых черных моноблоков? — и спрашивает: — Диктуй номер… — Он выдерживает небольшую паузу, приподнимает бровь — и Арсению только сейчас кажется, что у него подведены глаза. — Кисунь? — Не шути так. — Я серьезен. — Тогда не смывай деньги в унитаз. — Арсений серьезнеет моментально; во всем, что касается крупных сумм, он действует с продуманной осторожностью, а крупной считает любую сумму, начиная с тех, что с двумя нулями. То, как легко Антон готов расстаться с третью его месячного дохода, вызывает одновременно раздражение и ужас. — И не называй меня так. Никогда. «Только Эду можно», — думает раздраженно и для верности тянет руку к очередному коктейлю. Эду все можно — и приглашать на праздник, и танцевать, обтираясь всем телом, и платить за Арсеньевскую выпивку под предлогом «это за ту контрольную, помнишь?». Это называется дружба — так говорит Эд, когда приезжает в общагу, смазливо улыбается комендантше и спрашивает, готов ли он. Арсений всегда оказывается готов. — Ты — не унитаз. Разве что блестящий и тебя не раскусить просто так? — Арсений не уверен, это он расплывается в улыбке — или за него улыбаются коктейли; ему есть, что ответить, но Антон оборачивается, следит взглядом за парочкой у входа: Ира снова виснет на Максе; шепчет: — Хочешь совет? Попробуй выдать нам небольшой кредит доверия. Крохотный. Мы реально ничего так. — Ну что, малышня, куда потеряли Булку? — спрашивает Эд, возвращаясь за столик и неуклюже перекидывая ноги через спинку дивана, чтобы усесться на место. — Кажись, пересох и превратился в сухарик, — добивает Антон, — ищите на баре. — Зачем ему, тут же все свое. — Макс обводит взглядом стол, на котором стоит с десяток пустых бокалов, причем половина — стараниями Арсения. — Ладно, ноль вопросов. Арсений честно пытается относиться проще — хотя не покидает ощущение, что это не он топает, а их пол скрипит. Он так сильно жалеет, что не может встать и уйти сейчас — потому что это привлечет внимание, потому что неприлично, потому что он ведь хороший друг; но социальная батарейка мигает красным, и он сам сбегает в курилку — позорно выпрашивает у Антона сигарету и коробок спичек и получает насмешливый взгляд в ответ. Московская осень похожа на бесконечное серое месиво — и это забавно, учитывая, сколько глупых стереотипов он слышал по поводу родного города. Питер унылый, Питер бездушный, в Питере плохо убирают снег… С последним Арсений согласен, но остальное — Москва точно оказывается не лучше, и даже сияющие шпили высоток не спасают от тяжести ритма жизни и банального недостатка воздуха. Арсений в столице задыхается — и обвинить некого, потому что виноват не город. Проблема в съехавшей на бок картине мира, в оставленной за спиной семье, потому что «ты не аристократ» и «ты позоришь семью». Позорит семью он с детства — держит нож не в той руке, ходит в кино на неправильные фильмы, учится пусть хорошо, но неидеально. На этом фоне банальное «мама, я гей» оказывается последним гвоздем в крышке гроба — забитом сознательно; на следующий день его настойчиво просят никому об этом не говорить, а Арсений смеется и говорит, что в среде аристократов днем с огнем не сыщешь гетеросексуала. Отец шутку не понимает. А теперь — второй курс, на котором взрослеть приходится быстрее, чем иным — за десяток лет; общага с одиночной, за заслуги в учебе полученной комнатой, повышенная стипендия и книги, бесконечные книги, которые он фасует, переставляет и продает — за сто тридцать рублей в час. — Устал? — спрашивает Эд, подходя со спины, и Арсений от неожиданности вскакивает, кутается в рукавах толстовки; слишком мало одежды для поздней осени. — Если хочешь побыть один, я не скажу ниче. Эд шаркает ногой по асфальту, опускается на скамейку — бок к боку. Арсений инстинктивно выдыхает в другую сторону, чтобы не выдать ему в лицо струю дыма — хотя Эд недавно целовался с Кридом, а тот курит столько, что по вкусу должен быть похож на пепельницу, и при этом танцует, как гребаный бог — как только дыхалки хватает? — Нормально, — криво улыбается Арс. Посидеть здесь — единственная возможность побыть с Эдом наедине; он не какой-нибудь эгоист, не ревнивая истеричка, в его картину мира легко встраивается тот факт, что у Эда есть еще друзья — обидно только, что рядом с ними он становится настолько другим. Смеется громче, но как-то натужно, перебивает других, вклинивается с тупыми шутками и постоянно обещает нассать кому-нибудь на лицо. Арсений ощущает себя нежной фиалкой, а подсознание добивает, что слишком уж нежной — всем ведь нормально, а ему нет; но при нем Эд не шлепал друзей по заднице и не обещал всадить метровый дилдо, раз уж подарили. Если честно, до сих пор Эд вообще не был похож на человека, которому могут подарить метровый дилдо. — Если тебе некомфортно, только скажи, — говорит он, и Арсения на секунду бросает в раздражение: да почему его все об этом спрашивают? Хотя это значит лишь, что он не может скрыть свое состояние за удобной маской; вот тебе и актер. — Ты просто выглядишь слегка замкнуто. Обычно не так. — Ты тоже обычно не так, — пожимает плечами Арс, — но я же не обвиняю. — Я тебя тоже. Эд давит — не словами и не действиями, потому что он не делает ничего. Сидит, очаровательно хлопает ресницами, как кукла-неваляшка, которую пытаются удержать вертикально, и разглядывает идущую вдалеке парочку. Девушка в полосатой шубе в пол и с двухцветной прической — настоящая Круэлла, не хватает лишь шкурки далматинца, уложенной на шею. Мужчина придерживает шубу за плечи, помогает раздеться перед самым входом; часы на девичьем запястье уродливо отсвечивают Арсению в лицо. Страшно даже предположить, сколько они стоят, сколько ему нужно пахать, чтобы заработать хотя бы на ремешок. Арсению не нравится возникшая вдруг фиксация на финансах — но как иначе, когда приходится выживать во взрослом мире? О том, что деньги — не главное, говорят только те, у кого эти деньги есть. — Я не ожидал, что все будет так, — начинает наконец Арсений; есть ощущение, что, если он не заговорит, они так и заиндевеют во внутреннем дворике клуба. — И я не про заведение, понятно, что это шум и свет — кошмар эпилептика. Ради бога. Но мне сейчас кажется, что Эд, которого я знаю второй год, и Скруджи — это два разных человека. — И что, со Скруджи ты бы дружить не стал? — Не знаю, — честно признается Арс, — но, скорее всего, к Скруджи я бы даже не подошел. Или он грубо высмеял бы мой внешний вид, или попытался бы скинуть денег из жалости, как ваш Тунец. И все это было бы отвратительно и не располагало бы к дальнейшему общению. Эд — прикольный, это правда. — А чем отличается Эд? Наглаженными рубашками? — Выграновский усмехается, но как-то мягко, и нет ощущения, что тебя сейчас пошлют нахер; приобнимает одной рукой, и Арсений тушит недокуренную сигарету, чтобы не мешалась. — Начинка одна, и ты знаешь, что я — не пирожок с говном. Ты знаешь даже, что я не буду так про тебя шутить, потому что тебе это не нравится. А им — нравится, вот и вся разница. — Это странно. Арсений мнется; дискомфорт не исчезает, но рядом с Эдом рассеивается будто — он все тот же комфортный парень, в которого Арсений вцепляется в очереди в приемку — да так и не отпускает; с которым проще проходить через глупые аттестации, зачеты, экзамены и лабораторные, втиснутые в их программу непонятно кем и ради чего. Свой парень — и это становится видно, как только слетают лишние понты и шум. — Да ну? — Эд снова бьет его плечом; спасибо, что не называет кисуней, хотя от него и это звучит милее, чем предполагается. — Вон, есть люди, которые любят грубо трахаться, цепями друг друга лупят и пистолеты в жопу вставляют. А потом отряхиваются, встают и идут дальше, живут вполне нормальную жизнь. Это просто их предпочтения, и если все по согласию, они не становятся лучше или хуже. Вот если ты не хочешь, а тебе вставляют пистолет в жопу — это насилие. Так и с оскорблениями. Кого нормально посылать нахуй — я посылаю, кому обидно — нет, я же не залупа немытая. — Звучит логично, — признает Арсений, — но я, типа… не вписываюсь? Это не обвинение, просто совсем другой вайб. — Я бы не позвал тебя, если бы думал, что ты совсем лишний. — Теперь уже Эд достает сигарету, сжимает в зубах, пытаясь разговаривать одновременно. — И никто так не думает. Ты понравился Булке, он все говорит, что хочет с тобой заденсить, говорит, у тебя движения секси. И он имеет в виду профессиональную точку зрения, не только то, что у тебя жопа красивая. Арсений улыбается; наедине сальные комплименты ощущаются совсем по-другому — и, как ни странно, более комфортно. Он представляет реакцию своей мамы на его дружбу с татуированным тусовщиком, который не упускает случая похвалить его зад, и нервно хихикает себе под нос. — Если честно, я ссу. Видел, сколько там людей? — Я видел, как ты двигаешься, кисунь, этого достаточно, чтобы всех там порвать. — Эд выдыхает дым — тоже колечками; где их этому учат? — А если опозоришься, никто этого не вспомнит. Кроме меня, конечно, я всегда помню все после пьянок, но это ж исключение. Я такой один на тысячу. Арсений очень с этим согласен. — Может, ты и прав, — говорит он, накручивая единственное кольцо на палец, — просто я теряюсь, когда много новых людей. — Я знаю. — Эд по-родственному чмокает его в висок. — Ты неплохо держишься. Хочешь, не буду называть тебя кисуней хотя бы два дня, если тебе это поперек горла? — Стыдно признаваться, но я уже привык, — улыбается Арс и кладет голову ему на плечо. Глупо, но — помогает; Арсения не отпускает мгновенно, он не врывается в зал с воплем «кто тут папочка?!», не рвется сходу покорять танцпол, но садится рядом с Максом, заводит безопасный разговор про учебу; Макс шутит, что из всех присутствующих он единственный не покупает экзамены, потому что нет денег, и от этого парадоксально становится легче. А потом Макс рассказывает что-то из общажной жизни, делится новостями студгородка и плавно переходит на спор о соблазнении комендантши, который они заключают однажды под новый год. Арсению стыдно и смешно. — Ей, знаешь, лет пятьдесят точно, такая тетка, проходит в категории милф, — хихикает Макс, и это почему-то затягивает, — и вот мы договорились… ну, не переспать, а просто сходить на свидание. Или хотя бы позвать. Что-то такое, короче, чтобы понятно было, что рыбка на крючке. — Рыбка — это вон, к Шастуну, — пьяно смеется Крид, виснет на Эдовой шее; мальчишка Эду так важен, что Арсению почти обидно, что они не познакомились раньше. — Так Антоха там и вырвался вперед! — влезает Выграновский; уже понятно, что где Егор, там и он, даже если речь идет о тупых шутках. — Арсень, не суди, мы были молодые и глупые, и только познакомились, так что проверяли друг друга на прочность. — Тох, стой-стой-стой, — снова начинает Егор, — а ты же ее засосал в итоге? Засосал же, да? Антон медленно меняет цвет, приобретая схожий с толстовкой оттенок — розовато-алый. Смеется, ковыряет ногтями стол, и косится на Арсения почему-то — мол, не суди по первому впечатлению. Только у Арсения уже все рассужено, выданы медали, занят пьедестал, и Антона точно нет в тройке лидеров. — Это она меня! — возмущается тот, активно жестикулируя; от взмаха ладонью стоящий рядом бокал почти падает. — Я так охуел, боже. Зашел спросить, можно ли остаться на ночь у этого шкета, — кивает на Макса, — а она так игриво: а если у меня? Прикол? Прикол! — Еще какой. — Но не когда ты заперт с ней в одном помещении! — говорит Антон, понижая голос, будто рассказывает страшилку. — Ой, у нас здесь дверь заклинивает. Так придержи гребаную дверь?! — Так ты до этого перед ней три месяца жопой крутил. — Ира пожимает плечами. — Тамара Васильевна то, Тамара Васильевна это, Тамарочка! А валентинка и шампанское? Возможно, человек такого внимания лет десять не видел. А ты молодой, красивый. Она панибратски ударяет его локтем, и Арсова картина мира окончательно съезжает набок; он не понимает, как работает эта странная пара, представляли ли их как пару, или это просто странные дружеские отношения — хотя Ира накидывает на плечи Антонову куртку и не выпускает его руку из своей. Нет, Эд, кажется, так и говорит: «это Антоха и его дама», но какого черта тогда происходит? — Вот ты себе и зацапала этого молодого и красивого, — развеивает Арсовы сомнения Эд и добивает точным ударом: — Уже сколько, года четыре? — Почти пять. И этот черт уже подкатывает к пятидесятилетней женщине! Она, кстати, очень милая, и вы бы это заметили, если бы не пытались ухватить ее за жопу. В прямом и переносном смысле. Макс смеется громче, залпом выпивает коктейль — судя по запаху, что-то с ромом. — Да все уже, прошли те шальные годы. Успокойся, мамми. Арсению предлагают пить — он отказывается, но даже не потому что приближается к своей норме — просто совести не хватает тащить из кармана Эда еще хоть что-то. Зато неожиданно легко оказывается выйти танцевать; в основном потому что Егор приклеивается к Эду, Ира — к Антону, и они с Максом смотрят друг на друга растерянно, пока парочки сюсюкают о своем. — Че, сосаться будешь? — легко спрашивает Макс; Арсений быстро мотает головой, но все-таки интересно, что было бы, если бы он согласился. — Ну, пойдем тогда на танцпол? И — подает руку, помогая перебраться через ребят; Арсений почти падает на Иру, проезжается задом по Антоновым бедрам и даже не хочет думать, означает ли выпуклость на его джинсах что-то определенное — брезгует. Хватит ему и мерзкого запаха — будто где-то под столом разделывают сырую рыбу. Клуб похож на рынок, даром что дорогой, хороший, не чета расплодившимся тут и там рюмочным. — Неплохо! — Макс, перекрикивая музыку, вопит в самое ухо. — Учился? Арсений мотает головой — сил на более обстоятельный ответ не остается, желания — тоже. Танцевать в принципе легче, чем говорить, потому что всем плевать, что у тебя внутри. Выбор музыки здесь странный — совершенно не клубный Лазарев сменяется «Пиро», после идет что-то современное, попсовое — под такое прикольно прыгать и нервно дергать руками в такт; Арсений пытается быть плавным, но сейчас, когда люди вокруг все более пьяные, места — меньше, ставки тоже становятся выше; и не остается ни миллиметра свободного пространства. Он жмурится — не столько от удовольствия, сколько в попытке сбежать от колючих цветных лучей стробоскопа. Кажется, будто световик — сумасшедший, если он в принципе существует, а не лампы дергаются в такт играющей песне. Макс снова пытается прокричать что-то одобрительное, но кто-то выбирает комплимент лучше — шлепает Арсения по заду с такой силой, что под джинсами наверняка останется пятипалый след. Арсений дергает локтем, пытаясь ударить в ответ, но бесполезно — тот человек наверняка исчезает в толпе, а на его место приходит тоненькая девочка-нифма, чья ручка в три раза меньше поверхности удара. Ира выходит к ним на медляк, и Арсений на мгновение думает, что ему пора — еще не хватало тереться третьим или, чего хуже, жаться к чужой девчонке — он такого не понимает и принять не может. Да и Ира нравится ему не слишком — холодная, неприветливая, играющая в «свою девчонку», но с хитрым блеском в глазах. Скользкая — не зря называют Шпротой. Хотя Арсений не склонен ставить на людях крест на основе первого впечатления, но и игнорировать пробежавший по спине холодок не может. Но народ не торопится биться на пары, и медленная музыка оказывается просто медленной музыкой — никакого лагерного очарования, никаких приглашений, когда ладошки потеют от волнения, а девочки хихикают в ожидании, собравшись в углу. Просто песня, под которую Ира — и это невозможно не признать — двигается плавно, проводит ладонями вдоль тела, покачиваясь на нереальных совершенно шпильках. Такие носят либо дома, либо когда точно знают, что не пройдут по улице и пяти шагов — открытые носы, платформа; в ноябре — чистое самоубийство. Арсений таких девушек знает — еще в четырнадцать отец говорит ему не смотреть в сторону самых красавиц: «не дорос». У Арсения тогда лицо в прыщах, тонкие руки и по-детски неуклюжее тело. Девчонки, взрослеющие на пару лет раньше, действительно выглядят рядом с ним как новый вариант мультфильма: «Красавица и уебище». Позже он подрастает, набирается харизмы, умнеет не по годам — потому что «а как без мозгов, без мозгов не выжить». Арсений смотрит на богатых и знаменитых — и смеется в себя; но над учебниками все-таки сидит. В момент осознания своей ориентации у него с сердца падает камень: ему к девчонкам подходить не нужно. Он не боится, больше напрягается и не понимает — хотя дружит прекрасно, но там, где дружба перетекает в любовь, для Арсения начинается полоса препятствий, игра в кальмара, где выживет только один, и всегда не он. Спустя годы, уже в универе, девушки клеятся к нему сами — зовут на свидания, предлагают зайти переустановить винду, даже если ходят с новенькими макбуками, и поголовно накручивают волосы на палец; Эд спрашивает даже, почему он не встречается и даже не спит с какой-нибудь Темниковой или Варнавой — хорошие ведь девчонки, приятные в общении, а развлекаться как-то нужно, иначе поедешь крышечкой. Арсений тогда пожимает плечами, собирает все внутренние ресурсы — и высказывает всю правду, на что Эд смеется, едва не доводя Арса до нервного тика, и говорит, что тоже не прочь замутить с парнями. И где они сейчас — Эд усаживает Егора на колени, трется носами, пока Арсений поддается на уговоры и танцует с чужой девушкой, а та трется бедрами о его тело и сама тянется к рукам. Ничего криминального не происходит — но Арсений все равно напрягается; его эта ситуация сковывает будто, но не спросишь же, мол, как твоему парню нравится, что ты лапаешь другого — и приходится сбежать с танцпола, тем более, силы быстро заканчиваются. — Прости ради бога, а Ира… она не пьяная? — шепотом спрашивает у Эда, пока Антон уходит на бар. — А то мне кажется… — Это ее стиль общения, — пожимает плечами тот, — привыкнешь. Не переживай, границы не перейдет, если только ты не попросишь. Шпрота, кстати, сегодня на безалко, ей вас еще домой вести. — Нас? — А кого? Могу ошибаться, но у тебя ведь нет на такси? — Арсений качает головой, кидает взгляд на мобильник — время давно переваливает за полночь; какого черта он не заметил? — Ну вот. Ире с Антоном по пути будет, Макса еще закинут, у него с деньгами сейчас не ахти. — А ты? Арсений напрягается снова; одно дело — скакать на шумном танцполе, другое — ехать с чужими людьми, особенно учитывая, что подвозят как раз его. У него действительно нет лишних денег — но поэтому и неловко напрягать ребят, поэтому тянет что-то внутри, нашептывает, что он — гребаная содержанка. Проносится мысль о том, чтобы все-таки заплатить за проезд — но суровая правда в том, что ему нужно еще на что-то жить. — А я с Булкой в другую сторону, в деревню к родакам обещал, и то — как выветрится. Мы, конечно, немного пили, но… — Арсений неодобрительно качает головой. — Они и так жаловались, что я не в сам день рождения, ну и с другом моим хотят познакомиться. — Эд хихикает. — Лучшим. — Такие вы, конечно, братаны, — фыркает Арс рассеянно, хотя думает уже о другом; Эд по обыкновению понимает сразу. — Да ты не ссы, главное, шутки про обезьяну с гранатой к Ире не относятся. Я хуже вожу, чем эта девчонка, она, наверное, и из заноса тачку вытащит, хотя у нее та еще жопотерка. Как гоняет — одному богу известно, хотя она — та еще богиня. — Шутки про обезьяну с гранатой — в принципе херня, — говорит Арсений, — дело же вообще не в этом. Просто неудобно как-то. — Забей, все норм. — Успокаивает, конечно, ужасно. Психологом не думал поработать? Эд смеется; Арсов затуманенный коктейлями мозг прошибают одна за одной мысли — одна неудобнее другой, так что думать — противно, озвучивать — страшно. Мало того, что он лезет в сложившуюся компанию, к людям, которые знакомы уже несколько лет, так еще и наводит смуту — только темное время наступает не для страны, а прицельно для Арсения. — Кажется, Ира пыталась ко мне подкатить, — все-таки выдавливает он, а в голове эхом отцовского голоса рвет: «да кому ты нужен?». — Я ничего такого не делал, просто… — Забей, все норм, — снова повторяет Эд. — Она флиртует со всем, что движется. Это даже мило — если хочешь научиться клеить мужиков, бери пример. Девочка-огонь. К нам, правда, не лезет, мы же друзья, а это у нее другая категория. Но смотри, до секса доходит редко — Шпрота дразнит, но не лезет в постель. Не думаю, что дело в чистоте тела, просто ей, типа… прикольнее так, что ли? — А Антон? — выплевывает Арсений то, что весь вечер вертится на языке; Эд снова дергается от смеха. — Не пытайся понять. Арсений качает головой. — Я так не умею. И это правда; ему во всем хочется дойти до самой сути — это помогает при поступлении, дает шанс выгрызть бюджетное место в столице и сдавать экзамены на повышенную стипендию, попутно изучая отдельные интересные области, а теперь вектор любознательности съезжает вбок — и стрелочка указывает на незнакомую почти пару. — А я не могу в деталях описать тебе чужую жизнь, — вздыхает Эд, — во-первых, я не все знаю, во-вторых, это вроде как не мое дело. Если прям хочешь деталей — спроси, лучше у Тохи, он как-то попроще с этим. А я могу сказать, что у них классный коннект и им удобно вместе, вот и все. Ничто из этого не звучит для Арсения как повод начинать отношения; он этого, конечно, не говорит — кивает только, а потом приходит Антон, и лавочка со сплетнями закрывается. Диалог уходит в нейтральные темы, и это дает возможность выдохнуть и расслабиться. Относительно — потому что Ира так и пилит его взглядом, Антон шепчет что-то одними губами, будто дьявола призывает, а Егор с Максом подваливают к столику в обнимку, за что Макс получает подзатыльник от Эда и оказывается послан нахуй. В целом, Арсений не знает, какая ролевая модель хуже. Выграновский уезжает первым. Арсений готов валяться у его ног, как ребенок, когда мама уходит из садика, бросая его со злой тетей-воспитателем. Но Эд забирает с собой Крида, и если в Эде — от силы пара коктейлей, на которые, впрочем, все равно хочется ворчать, то Егор превращается в лужу соплей и любви. Он кидается обнимать Иру и пылко предлагает ей бутерброд, потому что булка и шпрота должны держаться вместе, а потом клюет Арсения в щеку; в Эдовом взгляде взрываются крохотные бомбочки, но, видимо, играет роль то, что Арсений вообще не заинтересован — и они укатываются вдаль, как Золушка и ее тыква, хоть и сильно позже полуночи. Хотя Золушкой чувствует себя сам Арсений. У него из планов на вечер остается выжить и не опозориться перед чужими друзьями; с обоими пунктами он справляется, залипая в телефон, свернувшись на диване с поджатыми к груди коленями. Макс пытается его расшевелить, скачет вокруг, за что Ира называет его Зайкой-попрыгайкой, но вскоре и сам сдувается, оседает рядом, и они приваливаются друг к другу. Арсений не столько пьян, сколько прощает — и соглашается, только бы не отпихивать от себя человека и не просить его пересесть, потому что неудобств от этого будет больше. А потом его зовут ехать домой. — Я знаю, куда тебя, — беззлобно отмахивается Ира, когда Арсений пытается объяснить, как добраться до общаги, — сколько раз Скря возили. Арсений дергается; сколько он дружил с Эдом, сколько считал себя его другом, — и это действительно так, Арс знает и чувствует, — но эта его параллельная жизнь всегда проходила мимо, а ведь была так близко. Ира, может, была в общаге, наверняка был Антон — а Арсений проходил мимо; их просто не удосужились познакомить. И это не грустно, не повод для обвинений — Арсений прекрасно понимает желание разделить две стороны своей личности и не смешивать компании; не класть все яйца в одну корзину — так, кажется, говорят? И все-таки чужеродное прозвище цепляет что-то внутри. «Скорее всего, к Скруджи я бы даже не подошел». — Сначала Макса забросим, у него тут рядом, — по ходу говорит Антон, — а потом уж тебя. Ладно? Арсений кивает — что еще ему остается делать. — А потом? — спрашивает на автомате; Антон смотрит на него удивленно. — А потом домой поедем. А что? — Ничего. Арсений кивает снова — как поломавшийся болванчик, выдохшаяся матрешка. К его скудной картине Антоновых отношений добавляется тот факт, что они с Ирой живут вместе. Может, в этом суть? Им просто удобно снимать жилье на двоих и делить быт? Арсений перекладывает ситуацию на себя — и куда позже понимает, что вопрос вряд ли в деньгах; насколько он может оценить, кроссовки Антона стоят под сотку, Ирины туфли мелькают красными лабутеновскими подошвами — и вряд ли это подделка. А что тогда? Он думает об этом на пути из клуба, а после — переключается на машину; кричаще-красный «Тахо» вызывает смесь восхищения и «еб вашу мать, сколько вы угрохали денег?!». Арсений загружается на заднее сиденье, ловит себя на мысли, что может вытянуться во всю длину — причем в любую из сторон; а потом Антон садится рядом, по-хозяйски скидывает обувь. Арсений не может не ответить ему недоуменным взглядом. — Укачивает, когда смотрю в лобовое, — поясняет тот, пока Макс устраивается спереди, — а Зайке ехать ближе всего, и вроде у него нет таких проблем. У Арсения возникает ощущение, что кто-то из присутствующих поднимает состояние на рыбном рынке или держит ларек: дорогой, явно элитный автомобиль оказывается пропитан характерным запахом. Но никто, кажется, ничего не замечает — или не комментирует, а Арсений не настолько смел, чтобы уточнить. Мало ли, что можно выяснить: может, у кого-то из присутствующих тяжелая болезнь (вот и причина носить туфли в шестизначную цену — оторваться напоследок) или проблемы с гигиеной. Или вовсе третья причина, о которой он даже подумать не может, но от вопроса всем будет неловко. Пока что неловко только самому Арсению. Он откидывается лопатками на дверь, предварительно проверяя блокировку, и оказывается, что для Антона нежелание смотреть в окна равно желанию смотреть на Арсения. Антон складывает ноги бабочкой — и поражает своей растяжкой, и пялится, пялится, пялится… Разве что кожу не снимает. Арсений и сам ощущает себя разделанной рыбиной, которую вот-вот пустят на продажу. Это кажется апогеем неловкости — ему бы добраться без приключений, игнорируя тот факт, что Антон стягивает с себя толстовку, а под той не оказывается ничего. Совсем. Арсений рефлекторно отводит взгляд, хотя, если подумать, нет ничего криминального в обнаженной мужской груди — но сейчас это кажется неуместным. — Сорямба, — выдает Антон самое нелепое слово за вечер по мнению одного Арсения Попова, — реально немного подташнивает. Либо так, либо… сам понимаешь. — И добавляет, обернувшись вперед: — Рыбка, добавь прохладности кондею, пожалуйста. — Если ты после этого свалишься, — ворчит Ира, но все-таки переключает температуру, — то я тебя выхаживать не буду. Брошу в аквариум — и сиди там, рыбка. Последнее слово она почти выплевывает — значит, прав был Арсений, прозвище отнюдь не милое. А может, он не умеет интерпретировать — не важно; ему, в сущности, плевать, довольна ли Ира своим бытием шпроты и не хочет ли изменить это. Главное — никто пока не додумался придумать кличку самому Арсению. Они высаживают Зайца на повороте. Арсений жадно глотает ртом свежий воздух и готовится попроситься на переднее пассажирское, но дверь захлопывается слишком быстро, и они несутся на нереальных скоростях — забавно, насколько более рисковым становится вождение, если знаешь, что твоя машина круче и надежнее любой другой на дороге. — Щас домчим с ветерком, — добивает Ира, включая какую-то из старых песен «Максим», и Арсений с удивлением замечает, как Антон подпевает «знаешь ли ты, вдоль ночных дорог». — Тебе там нормально? — Нормально, — отвечает на чистой вежливости, хотя сам не особенно в это верит.