Крючком под жабры

— Надоело, — говорит Ира, картинно заламывая руки, — нет, даже затрахало. Ты лично затрахал — причем не в прямом смысле, а в, мать его, переносном, понимаешь? Я и так еду крышечкой, чтобы еще разбираться с… с этим! Антон может ее понять. Ира обводит ладонью комнату, явно имея в виду недавний погром: подушки раскиданы, покрывало сорвано с резинок, которые, по идее, должны удерживать его по углам кровати, стопка книг раздраконена и валяется вдоль стены, как упавшее домино. Антон вздохнул бы, да не может — его тоже затрахало, и конкретно сейчас кажется, что у их проблемы нет решения. Хотя проблема, конечно, не их, а его — целиком и полностью. Везет, что Ира, добрая душа, до сих пор держится рядом, даже учитывая, что их любовь угасает с космической скоростью. Или любви вовсе не было? Антон помнит, как пытался нагуглить что-то по данному вопросу — но в интернете немного ссылок, посвященных оборотням, и еще меньше — про оборотней-рыб. Буквально две с половиной, одна из которых — созданная им самим в глубинах даркнета, с соблюдением всех предосторожностей и с использованием ВПН. Потому что его могут, конечно, назвать троллем, но могут и психом; оба варианта не нужны общественности в связке с именем Антона Шастуна. Он учится с этим жить — а со временем все лучше контролирует себя; Эд как-то шутит, что это похоже на контроль оргазма, и Антон не возражает даже — сложно спорить с человеком, который принимает тебя со всеми нюансами, включая чешую и рыбий хвост. Куда сильнее он сомневается в Ире: когда они начинают встречаться, Антон еще находится в перманентном ахуе и не то что боится говорить кому-то — даже если захотел бы, не нашел сил и нужных слов. Когда Ира однажды застает превращение, вызванное, по мнению Антона, переизбытком неоднородных эмоций, он думает, что это конец — но та оказывается неожиданно адекватной и понимающей. До поры. Общие знакомые умиляются, мол, как удачно нашли друг друга и съехались через пару месяцев после знакомства; Антон улыбается, кивает — но умалчивает, как блевал в чужой ванной вместо секса, а перед этим ублюдочно шутил про запах рыбы. Вернее, он, конечно, не шутил, рыбой действительно воняло, но объяснить это Ире, лежащей под ним без трусов, зато с насморком, он так и не смог, и стыд от этого смешался со стыдом за рвоту и так и не сошедшим возбуждением — Антон на тот момент был девственником. — Им бы, блять, и оставался, — прокомментировала тогда Ира, наблюдая, как ее горе-любовник перекидывается в рыбу и лежит, шлепает плавником по кафелю, глядя снизу вверх единственным открытым глазом. Со временем Антон учится жить так, как живется — снимает квартиру с двумя ванными, куда можно нырнуть, если чувствуешь подступающую тошноту — та становится верным признаком подступающего обращения. И Ира остается рядом — сначала в надежде, что истинная любовь снимет проклятье; потом оба начинают подозревать, что то ли проклятья нет, и дело в каком-то хитром генетическом коде, либо любовь у них неправильная, но оказывается, что общий секрет сближает куда сильнее, чем эта ваша романтика, потому что разъехаться они не могут. Ира — из чувства долга и мыслей о том, что рыбий ад начался с нее, так что и разбираться тоже ей; Антон — потому что раз в сотню лет ему все еще бывает нужна помощь. — Какие такие эмоции тебя снесли, рыбка ты моя фантастическая, — выплевывает Ира, в этот момент действительно становясь похожей на шпроту — те же крохотные подвижные плавнички, тощая спина, нервно открывающийся рот, — что ты обратился без предупреждения? Вообще без всего! Отойдешь в туалет — а тут ты валяешься, и весишь, кстати, не каких-нибудь три грамма! Не поссала бы я там, нассала бы сейчас в твой аквариум. Она стучит ногтем по аквариумному стеклу, и Антон рад бы ответить — да не может. Хотя обратные превращения даются ему куда проще, и, о чудо, он даже не разбивает аквариум, каким-то чудом материализуясь там же, где стал тунцом, становиться сейчас человеком — себе дороже. Ира хоть скрывает, да все-таки слегка брезгует, да и бить рыбу — кто вообще будет этим заниматься? «Так сказать, не дашь же леща тунцу» — подкидывает Антоново подсознание, и он пытается рассмеяться; из его рта вырываются крошечные пузырики воздуха. — Что молчишь, член семейства скумбриевых? — продолжает ворчать Ира, хотя видно, что запал понемногу стихает. — Вылезай давай, знаю же, что умеешь, а то сделаю из тебя стейк. Антон морщится — и это тоже получается плохо; иногда кажется, что у него все в жизни — исключительно через жопу. Нашел красивую милую девушку — и довел до нервного срыва, превращаясь в рыбу и обратно; нашел работу — сбежал через неделю, когда чуть не плеснул рыбьим хвостом в офисном туалете. И на учебе появляется кое-как — в лучшие дни, хотя сейчас хороших дней ощутимо больше, чем плохих. Антон начинает даже привыкать. Он жмурится, настраиваясь на нужную волну, и благодарит всех богов, что у него в принципе есть такая опция — вернуться. А пришлось бы ждать милости от вселенной, чтобы перебраться в человеческое тело — и что бы он тогда делал? Антон в принципе думает, что люди недооценивают возможность спокойно существовать в своем физическом облике. Он кое-как перекидывается обратно; ударяется лбом об пол, предусмотрительно застеленный пушистым ковром, и тянется подтянуть трусы. За одежду спасибо тоже — если где-то есть волшебный карман, куда покровитель оборотней складывает все шмотки, чтобы потом нацепить на страдальцев во время превращения, Антон ему благодарен. Голова, правда, кружится и гудит, и эффект лишь усиливается из-за похмелья. Антон вцепляется в затылок, тщетно пытаясь распутать отросшие кудряшки. Неловко, как же все это неловко и раздражает. Хуже, чем блевать в чужой ванной, хуже, чем обосраться в штаны — хотя такого опыта у Антона не было. Он смотрит на Иру виновато — ничего, мол, не могу поделать; и это действительно так. Не извиняются же больные за то, что им нужен уход. А Антону нужен — он каждый раз надеется, что больше этого не случится, и контролирует обращения в девятнадцати случаях из двадцати, вот только одного достаточно, чтобы застыть рыбиной на полу спальни — а там пока соберешься с мыслями, пока настроишься на то, чтобы перекинуться в человека… Сложно — особенно если нет воздуха, а жабры беспомощно дергаются там, где должна была быть шея. Каждый раз он предлагает Ире разъехаться — и замолкает, когда она напоминает про этот гребаный двадцатый раз, которого, может, и не случиться вовсе — и вот он рушится на голову с беспощадной неотвратимостью. — Жив? — спрашивает Ира с интонациями типичной жены из анекдота, той, что караулит мужа на пороге со сковородкой наперевес; хорошо, что у нее все-таки нет сковородки — Антон-тунец напрягся бы. — Рассказывай теперь. — Чего рассказывать? Антон хлопает ресницами, жмурится от непривычно яркого света; как же по-другому работают рыбьи глаза. — Что тебя так впечатлило, что ты аж заимел хвост. И постарайся не пиздеть, а то стейк я из человечинки могу сделать. Ворчит — а во взгляде плещется беспокойство; ей еще не плевать. Правильно, иначе какого черта она сидела бы перед ним, зачем сохраняла бы видимость отношений, ходила по общим друзьям и всякий раз вытаскивала из очередной жопы? Правда, ничья жопа Антону не светит — он так и боится попробовать снова; есть шанс, что другой человек все-таки охуеет настолько, что вызовет либо психиатра, либо охотников за привидениями. — Я не знаю, — говорит он — и не лжет ни разу; прошедший вечер сливается в одно большое пятно, от которого, конечно, веет чем-то приятным и теплым, как всегда бывает на их встречах, но не настолько, чтобы выбивать пробки. — Может, перевыпил. — Перевыпил — это ты каждые выходные, но хвоста я не видела уже полгода. Даже больше, наверное. Когда мы там ездили к твоей маме? — Не напоминай. Антон трет глаза пальцами; воспоминания о той встрече накатывают волнами, вызывая физическую тошноту. Какой позор. Сначала закрыться в родительской спальне, потом — обратиться, после — кое-как прийти в себя и объяснять, что за лужа на кровати и почему пришлось открыть окна. Антон с тех пор в Воронеж не возвращался — тяжело слишком; а ведь тоже поверил в лучшее — на тот момент держался уже восьмой месяц. — А если я покажу тебе это? — спрашивает Ира, достает из кармана телефон — простой, черный, до тошноты банальный кирпич. — То я скажу, что в наше время телефоны были круче, и мне пиздец как не хватает клавиатуры «qwerty» с этими маленькими кнопочками. Хотя сейчас хер бы я попал своими клешнями. — Плавниками, — поправляет Ира; Антону иногда кажется, что она, во-первых, остается с ним ради рыбных шуток, во-вторых, всегда жаждет остаться наедине, чтобы высказать что-то такое. — Не твой телефончик? Антон берет телефон в руки, вертит зачем-то, будто ответ сразу не очевиден, и наконец мотает головой в разные стороны — нет, мол, не мой. — Значит, его оставил мальчик, которого мы вчера подкидывали. — Макс? — уточняет Антон, и это даже не желание съехать с темы — он просто по-человечески тупит. — Или ты про Арсения? Имя нового знакомого всплывает не сразу — память будто подергивается туманной дымкой, и приходится постараться, чтобы выудить оттуда Арсеньевскую фигуру. Друг Эда из универа, о котором они слышали столько хорошего, оказывается… нет, не плохим, но явно зажатым — едва расслабляется после второго коктейля, но это любой дурак может — попробуй отпустить себя трезвым, вот где искусство. Антон учится ему в последние пару лет, когда подозревает логическую цепочку от алкоголя до превращения в рыбу — через рвоту и неизбежную серотониновую яму. Хотя Арсений неплохо держится — один против четырех новых лиц, еще и умудряется станцевать с Максом и Ирой — и как станцевать! Антон тогда откровенно залипает, Ира смеется на ухо, мол, хватай и тащи, будете жить счастливо и метать икру каждые выходные. Зараза, знает ведь, что он не решится — а если бы да? Что бы она сказала? Думать об этом, конечно, сейчас не время. — Про Арсения твоего, да, — поддевает Ира; Антон проклинает тот факт, что они знают друг друга так хорошо. — Видела же, что залип. Ну? — Не знаю. Он пожимает плечами, тянется к бутылке воды на тумбочке — как ни парадоксально, после превращения в рыбу ужасно хочется пить. — Шаст, я тебя не сожру, честное слово. А если сожру, то не за это. Но возвращать не поеду, своих дел по горло. Сможешь с ним встретиться и не попасть по пути в рыбный ресторан в качестве обеда? Антон кивает — излишне уверенно для данной ситуации; он ведь не дурак, давно перестает верить в себя на сто процентов, но и не озабоченное животное — как-нибудь сдержится, будь тот Арсений хоть секс-символом — а это не так. Антон помнит скорее притихшего, но харизматичного паренька, с которым получается сцепиться языками — чисто метафорически; запоздало настигает мысль о том, что это может быть проблемой. — Возможно, он не хочет меня видеть, — признается Антон, глядя по-детски виновато, — мы вчера немножечко поругались. Я докопался до того, че он такой грустный. — И он ответил, что хуй сосал невкусный? — Ира закатывает глаза. — Можем не возвращать мобилку, но у парня старый китаефон с убитым стеклом, вряд ли он легко достанет деньги на новый. Он носит футболки из «Твое». — Что не делает его хуже! — Вот, кидаешься на защиту. — Кузнецова улыбается довольно, будто только этого и ждала. — Не делает, конечно, я же не ебанутая, судить людей по деньгам и шмоткам. Я имела в виду, что это сделает хуже тебя, если ты не вернешь человеку то, в чем он нуждается. — Признайся, — щурится Антон, — ты сперла телефон, чтобы был повод столкнуть нас лбами? — Нет, он в какой-то момент решил что-то погуглить, вот и выронил. Небось, почему «Тахо» так воняет рыбой — вчера было особенно заметно, мог бы догадаться, что пиздец близок. Телефон завалился за сиденье, а он, видимо, зассал сказать. — Антон думает, что Арсений меньше всего похож на человека, который зассыт озвучить свое неудобство. — Странно, что ты не заметил, пялился же всю дорогу. — Я сел вынужденно, потому что укачивает! — Ага, при взгляде в лобовое стекло. Бывшего стритрейсера тошнит на скорости, вот это беда, — усмехается Ира, разворачивается на носочках и добавляет с порога: — Надеюсь, ты помнишь, где общага, потому что других данных у нас нет. — А Эд… Антон закидывает удочку от отчаяния больше — его устраивает встреча с Арсением, не устраивает только ломиться в общагу, не зная даже, какой из трех корпусов, размещающихся в трех разных домах, его. — Скря, если ты не забыл, тусит буквально в лесу, так что до него хер дозвонишься. Но ты можешь попробовать. По Ириному взгляду понятно, что от этого не будет толка. — Ладно, — ворчит Шастун, поднимаясь на ноги, — без проблем.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

На самом деле проблемы есть. На половине пути Антон понимает, насколько тупо переться туда, не зная даже, где сейчас Арсений; он вбивает его имя во всех соцсетях — находятся только инстаграм и телега, и оба установлены на смартфоне, который он держит в руках. На трех четвертях — думает, что можно оставить находку на вахте, а там разберутся — хотя метод ненадежный, кто-то легко может украсть. На четырех пятых Антона одолевает желание побыть меценатом — и он сворачивает в ремонт мобильных, где ему обещают поменять стекло за каких-то три часа, и даже пара тысяч сверху ситуацию не меняют. — Репутация дороже денег, — отрезает мастер и возвращается к работе, — а клиент придет уже вечером. Сядьте, пожалуйста, я и так сделаю срочно. Антон садится — что ему еще делать. В крохотном пыльном подвале пахнет бензином и спиртом, и если присутствие второго можно как-то объяснить, то причем здесь бензин — он так и не понимает. Хотя от Антона в худшие дни пахнет рыбой, так что, чем черт не шутит, мастер может быть каким-нибудь автоботом — невероятно, но не страннее превращения в рыбу. Он думает об этом на третий час, который плавно перетекает в четвертый; телефон у него все-таки забирают, пути назад нет — и этот час еще более плавно перетекает в пятый. У Антона кружится голова — ему бы на воздух, а лучше — в кроватку, но отступать некуда. Арсений принципиальный, если даже получит «айфон» в подарок — вкрутит его в Антонову жопу, не погнушается даже рыбной вонью. Антон не сомневается в своих планах — у него свой путь самурая, да и бытие рыбой примиряет с превратностями судьбы. Иногда кажется, что он может выдержать все что угодно: пока одногруппники воют про дипломы и ужасных научников, мама причитает, что в магазины больше не завозят любимый хлеб, а Макс сидит в новый год с вывихом стопы и сдает долги по зачетам, Антон переживает, как бы на семейном ужине снова не превратиться в тунца — вот где проблема, вот где беда. Он не обесценивает, конечно, поддерживает и сочувствует по ситуации, но в глубине души верит, что он бы справился с каждой из этих бед, если бы боженька пообещал ему, что его никогда снова не вытряхнет из родной кожи в холодную чешую. С такой точки зрения поехать в чужую общагу с отремонтированным на свои деньги телефоном — сущая ерунда; сбегать семьсот метров до ближайшего банкомата, потому что в подвале не принимают карты — тоже, хотя попутно он ворчит про технический прогресс и средневековье в самом центре Москвы. И даже врезаться в проходную, где сидит комендантша, похожая на жабу из «Корпорации монстров» — Антон не судит о людях по количеству подбородков, но тяжелый взгляд из-под кустистых бровей его все же пугает. — Куда? — спрашивает жаба, медленно поворачиваясь к окошку всем телом; в крошечном телевизоре мелькает что-то похожее на турецкий сериал. Где-то здесь до Антона доходит простая мысль: он не знает Арсеньевской фамилии. То есть, возможно, и слышал, но сейчас все выветривается из головы вместе с алкогольными парами, и затея действительно кажется идиотской. Зато он знает направление — Эд про свою учебу болтает порядочно, а еще — тот факт, что из окна комнаты можно спрыгнуть в кусты, но не расскажешь же об этом комендантше. — К другу, — говорит он наконец и неубедительно добавляет: — Я фамилию забыл. — Хорошенькие друзья. Женщина говорит — что квакает, и Антон надеется на какую-никакую солидарность. Она — жаба, он — рыба, и хотя они относятся к разным классам существ, но водоем-то общий! — Друзья хорошие, память плохая, — улыбается он как можно более очаровательно, — но его зовут Арсений, он учится на филфаке и живет на первом этаже. Может, поищете? — Вы мне предлагаете лично обойти все комнаты? У Антона что-то внутри закипает, булькает, и он весь становится ходячей ухой; память о превращении еще свежа, так что он крепче сжимает кулаки, царапая ногтями ладони, и мысленно считает от одного до десяти и обратно. Уже лучше — в конце концов, чего беситься, он сам виноват, не удосужился выяснить конкретных данных; хотя узнать их было не у кого. — Может, у вас есть какой-то список, ну, база данных? — спрашивает Антон, отлично зная, что прав; не может не быть мало-мальского списка студентов — просто кому-то лень напрягаться. Антон не осуждает, понимает — ему тоже лень, но он же и не на рабочем месте! — А курс какой? — уточняет жаба. — Второй! — А цвет глаз? — Антон замирает; к такому его жизнь не готовила. — Да ладно, шучу я, иди, сто двенадцатая комната, налево по коридору. Он, вроде, не выходил еще. Теперь Шаст точно кипит — и вот-вот взорвется к чертовой матери. Турникет загорается зеленым, и он прокручивает ручку, проходит дальше. Тут и там попадаются студенты в мягких тапочках, в халатах и шортах, девчонки с накрученными на голову полотенцами. По ощущениям — большой общий дом, уютный и теплый. Антон сосредотачивается на этом, только бы не думать о комендантше. Жаба — она и есть жаба, и не по внешности, а чисто по моральным качествам. Знала ведь, про кого речь, всех знает, за всеми следит — а может, Арсения просто сложно не заметить; но зачем морочить голову? Какая фамилия, какой цвет глаз… Антон ежится от раздражения. Гребаная бюрократия. Мысль о том, что цвет глаз Арсения он все-таки помнит, настигает уже на пороге комнаты — под ногами стелится розовый коврик с неаккуратно вплетенными цветочками; Антон медлит, но все-таки стягивает обувь, топчется по холодному линолеуму, прежде чем наступить, и только тогда стучится. Шансов на успех — все еще сто к одному. Он настолько не ожидает, что все может быть хорошо, что искренне удивляется, когда дверь все-таки открывается, а в дверном проеме действительно появляется Арсений. В длинной, почти до колена футболке с надписью «уберите рыбу!» — вот это ирония судьбы, или с легким паром. Антон никуда не уходит. Арсений ничего не говорит — только хлопает ресницами удивленно, одним взглядом спрашивая, что происходит, и наконец улыбается, опуская взгляд: — Правильно, по клумбе в ботинках не топчутся. Молодец, что уважаешь чужой труд. Шаст косится на коврик — высокий ворс мнется под пятками; странно, но уютно. И поразительно, что данная экспозиция жива еще в общаге, где, по слухам, каждый норовит стащить, что плохо лежит. Он помнит истории Эда, как он, приезжая к другу, оставлял на кухне вейп — и через секунду его уже не было; а сколько обезличенных белых тапок пропало — не сосчитать. — Труд тех, кто засаживал клумбу? — хихикает он и тут же добавляет нерешительно: — Пустишь? Арсений смеется — тихо, почти незаметно, пока не прикрывается ладошкой и не отворачивается, будто стыдясь, но все равно ворчит: — Придурок, эту клумбу не засаживали, а вышивали, это ж, блин, ковер. Заходи. У тебя что-то важное? Антон садится на ближнюю к входу кровать — она тоже застелена розовым покрывалом, так что похоже на Арса; хотя коврик может быть коллективным творчеством или вообще чужим — может, Арсения он раздражает; Штирлиц никогда не был так близко к провалу. Антон оглядывается — в комнате три кровати, у каждой — по письменному столу со складным стульчиком из «Икеи», на стенах развешаны плакаты, а над розовой кроватью — еще и гирлянда, мигающая десятком цветов. — Это же твоя кровать? — спрашивает он, поглаживая пушистый ворс. — Прикольно сначала сесть, а потом уточнить. Моя. А что привело тебя к такому выводу? — Арсений хмурится. — Хотя нет, мне больше интересно, что привело тебя сюда в принципе. День и так не особо, так что. Неозвученное «…говори и проваливай» виснет в воздухе; Антон неожиданно думает, что его и впустили наверняка потому что могли быть важные новости — что-то с Эдом, с ребятами; что-то достойное личной встречи без предупреждения. Но хоть не говорит, что можно было позвонить — потому что нельзя. Антон достает чужой телефон из кармана, надеясь, что это даст ему десять очков форы в их непростых отношениях. — Ты не терял? А то мы нашли за сиденьем. Арсений всматривается в мобильник — и что только хочет увидеть, черный кусок пластика — такой же, как миллион других моделей. — Вряд ли. — В смысле? — Ну, мой был разбит в хламину, так что приходилось буквы на экране между трещин разглядывать, а этот новый почти. Вспоминай, кто еще с вами катался. — Арсений усмехается. — Вы, тусовщики, часто подрабатываете таксистами? Арсений — скорее всего, случайно — сгребает Антона и Иру под один квадратный корень, не зная еще, что сумма из них получается никудышная. Хочется кричать — у Антона тут эмоциональная перезагрузка, первая за черт знает сколько месяцев; жуткие даты он отмечает в календаре, за неимением лучшего — в женском, и тот регулярно сообщает, что у него задержка. «Ваш цикл нерегулярный и составляет примерно двести два дня». Антон каждый раз смеется, смахивая уведомление из шторки. — Арс, ты пиздец затупок, — говорит он, но не про превращение, конечно, и даже не про переизбыток эмоций, а всего-то про телефон. — Это твоя мобила. Я в ремонт отнес, следа не осталось от твоих трещин. Что ты вообще делал с этим телефоном? — Куда отнес? — Вчера ты показался мне умнее. Антон закатывает глаза; плеваться оскорблениями в мальчика, который тебе нравится — архаизм времен начальной школы, но он все равно делает это, вломившись в чужой дом и по-хозяйски подтянув ноги на мягкий розовый плед. Восхитительно, десять из десяти; если бы была олимпиада по тупости, он побил бы свой личный рекорд. — В смысле, ты нахрена это сделал? «Потому что мой способ выражения признательности выражается только в денежных тратах», думает Антон. — Потому что это фигня на постном масле, а ты бы не занялся. — Потому что у меня нет денег. И нельзя так просто… блин, сколько это стоило? Антон молча достает мобильник, быстро-быстро вбивает нужную дату в поиск и наконец сообщает победно: — С днем конституции Татарстана! Татарстан — часть России, так что праздник государственный, можем отметить. Вот подарок. Он улыбается, тянет Арсеньевский телефон — и тот, вздохнув, все-таки забирает; Антон подозревает, что от безысходности больше — вряд ли он зарабатывает столько, чтобы купить новый мобильник. А может, это лишь первое впечатление, а на самом деле Арсений скрывает несметные богатства — кто его знает. — Хрен с тобой, но я тебе ничего не должен, ты сам предложил, — вздыхает тот. — И не траться на меня больше, ладно? Я это беру только потому, что денег нет нихуя. Все-таки не скрывает. Антону комната в общаге нравится — и это нонсенс, учитывая, где и как он живет; но даже простой ремонт выглядит уютным — и стены, выкрашенные в бледно-молочный оттенок, с разводами краски по углам (какая аутентичность!), и стенной шкаф, на ручках которого скапливаются вешалки, и аккуратная стопка разноцветных тетрадей. Антон замечает верхнюю, с феями «Винкс», и амурского тигра в соседней стопке — Арсений явно не поддается стереотипам. Нужно бы уйти — правда, нужно; они не друзья, а Арсений, возможно, слишком воспитанный, чтобы прямолинейно указать на дверь. Соврал бы, что дела — работа, срочная домашка, написание реферата на заказ, рожающий хомячок у подруги… Но Арсений смотрит на него оценивающе, склоняя голову вбок, и наконец кивает: — Но за это ты реально должен со мной отметить. — Что? — Как — что? — Арсений изображает удивление. — Государственный праздник. Антон думает, что это шутка — но нет; они действительно переползают на кухню, которая здесь одна на два этажа, так что народу скапливается немерено. Антон машинально натягивает рукава до самых пальцев — не чтобы скрыть что-то, но чтобы не смущать дорогими часами и белым золотом браслетов. Побрякушки — его страсть, и Ира говорит как-то, что ему нужно было превращаться не в рыбу, а в сороку. Антон согласен: иметь легкие, а не жабры — отличный буст к выживаемости, да только его не спрашивали. Мог бы — изменил бы форму, а то и выключил бы эту свистопляску нахрен. Если Антон и воняет со всей силы своих эмоций и напряжения, то на кухне запах теряется в череде других, столь же мерзких — пережаренное масло, дешевая рыба, лапша быстрого приготовления. Хотя он ощущает себя куда стабильнее — к счастью; еще не хватало обращаться в тунца всякий раз, когда тебе кто-нибудь симпатичен. Если бы он хотел прожить до старости без любви, пошел бы работать вахтером в общежитие и отрастил бы второй, третий и -дцатый подбородки; но сердце все-таки дергается, когда Арсений впихивает ему упаковку «BigBon» и заговорщически шепчет: — С креветками! Антон не рассказывает, что пару недель назад они с Ирой ездили на ужин в «Москву Сити», в жутко пафосный ресторан, где повар настолько близок к морепродуктам, что почти может назвать себя царем Тритоном. Просто берет упаковку — тонкую, размягчающуюся от воды, так что пальцы обдает жаром. — Там посуда в комплекте, но пластиковые вилки — вредно, пойдем, в комнате нормальные есть. — Так и сказал бы, что хочешь затащить меня в постель, — поддевает он; из шуток в наличии либо эта, либо про креветки, которых не оказывается в лапше, и, кажется, если бы Антон стоял у путеводного камня, то выбирал бы между «обосраться» и «обосраться посильнее». Арсений закатывает глаза, толкает его в спину, отчего лапша чуть не выливается на затертый кафель, но тут же — шепотом! — извиняется; ну и милаха. Вопрос о том, что он здесь делает, посещает Антона в первые минут десять. Они жуют, неуклюже переглядываясь, и в Антонову голову так некстати лезут расспросы Эда, мол, не стремно ли есть морских тварей — это ж почти родня? Антону не стремно; в его картине мира креветки — одно, рыба — другое. Рыбу он, кстати, перестает есть, о чем сообщает Арсению гордо, указывая на футболку. — Ненавижу рыбу, — подтверждает тот, дожевав. — Хоть в чем-то мы сходимся. «Если не считать того, что я, блять, и есть рыба» — думает Шастун, но это — не относящаяся к делу лирика. Арсений предлагает погулять первым — и это «погулять» кажется таким наивным, школьным, будто снова зовешь симпатичную девочку пройтись после уроков. Если повезет, можно даже проводить до дома — а Арсения удается из дома вывести. И почему-то не важно становится, что накрапывает мелкий дождь, и что неприятно хлюпать по лужам — Антон радуется только, что он не русалка из сериала; сложно было бы избегать воды в средней полосе России. Какое-то время они идут-ползут молча — не попросишь же рассказать о себе, даже если действительно интересно. Антон разглядывает лицо Арса, наполовину скрытое под капюшоном — дождевик у него смешной, желтый, ходячая мишень для Пеннивайза. На контрасте с самим Антоном, у которого нет даже капюшона, и он так и шагает, позволяя дождю стекать по отросшей челке, смотрится забавно. Хотя они в целом — один сплошной контраст, будто фотку перевели в негатив; причем Арсений — нормальная версия, а Антон — та дурацкая сине-черная, по которой ничего не поймешь. — Почему ты меня позвал? — наконец спрашивает он, когда за спиной уже, наверное, полтора километра; он — посол, не будет мокнуть зря, когда есть дипломатическая миссия. — Думаешь долг за мобильник вернуть? — Своим обществом? — усмехается Арс. — Я не настолько самоуверенный.  — А мы не настолько друзья, чтобы невзначай выйти на променад. — Сколько умных слов в одном предложении. — Арсений снова переходит в стадию язвительной сучки; меняется быстрее, чем Антон отращивает хвост. — Да, мы не друзья, это правда. Так, раз потусили и, может, еще повторим, если Эд соберет. — Ну так? Или пожалел уже? Я уйду тогда, не хочу навязываться. Арсений пожимает плечами, укутанный в желтый целлофан дождевика. Ливень усиливается, становится злее — ветер рвет последние редкие листья и прокатывает обрывки по тротуару. Становится холодно — не так, когда пробегаешь от парковки до торгового центра, а по-настоящему; если редко бываешь на улице, сложно одеться по погоде. — Да нет, почему же. С тобой интересно. — Идти и молчать. Антон не спрашивает — утверждает будто. — В том числе. Невербальные признаки тоже много дают. Даже молчание. Не думал об этом? — Арсений оборачивается; отблеск тоски во взгляде сменяется смешинкой. — Ты вот сегодня не выебываешься, хотя поводов у тебя только больше. Комнату мою посмотрел — наверняка не твои хоромы, и лапшу взял. Я думал, побрезгуешь. — Это был тест? Я свое при поступлении сдал. — А теперь сдаешь при поступлении в мою жизнь, — смеется Арсений, но что-то подсказывает, что правды в его словах куда больше, чем можно подумать. — Я не шучу над людьми, у которых тупо меньше денег, чем у меня, — морщится Шаст; и не скажешь ведь, что стереотип возник на пустом месте — у него с десяток таких знакомых, и выстебать могут даже за устаревшую модель «айфона» — будто сами на эти понты зарабатывают. — Во-первых, я не мудила, во-вторых, я всем обязан семье. Было бы, чем гордиться. — Не работаешь? Теперь уже в Арсовых словах слышится упрек — но Антон все равно отвечает. — Не складывается. Работал раньше, а сейчас дипломный год, ну и… — Он запинается, настолько привыкший общаться со знающими людьми, что едва не выбалтывает свой рыбный секрет. — …некоторые беды со здоровьем, к сожалению. «К огромному сожалению». — Короче, — начинает Арсений, будто собираясь с духом, — я вчера рассказывал Эду, что в компании все другие. Не знаю, как это работает, и у меня не было достаточно подопытных, чтобы их изучить, но как будто… не знаю, все больше выебываются? Что не сделал бы один — сделают двое, трое или четверо. — Например? — А ты бы стал в одиночку клеить коменду? Антон смеется. — Принято. — Ну вот. Эд со мной, например, ведет себя совершенно иначе — я даже удивился вчера, если не сказать больше, и сказал ему, что к такому Эду бы не подошел. Вернее, к Скруджи бы не подошел — звучит как псевдоним популярного рэпера, который трахает сук и не пьет сок. Он вел себя как мудила. И ты вел себя как мудила, но мне стало интересно, всегда ты такой, каким хочешь казаться, или нет. — Приятно стать причиной твоего интереса, — улыбается Антон, разыгрывает мини-представление, снимая с макушки несуществующую шляпу и на ходу склоняясь в поклоне. — Ты не заметил ту часть, где ты ведешь себя как мудила? — Не знаю. — Шаст пожимает плечами. — У нас свои приколы, иногда жесткие, иногда мы реально кажемся отбитыми, но это ведь неправда. Типа… Эд реально милый и добрый, если бы он был звуком из тиктока, то был бы тем, кто выглядит как кто-то, кто может тебя убить, а на самом деле булочка с корицей. — А ты выглядишь как булочка с корицей, но на самом деле можешь убить? — с неожиданным энтузиазмом уточняет Арсений. — Нет, это Иришка, а я выгляжу как булочка с корицей и на самом деле булочка с корицей. А что, не похож? — Сегодня — похож, — кивает Арсений и добавляет через небольшую паузу: — Я видел, как твоя девушка целовалась с другим. «Нужно что-то сказать» — эта мысль проносится в Антоновой голове скоростным поездом, но он не успевает разглядеть ни единого знака, ни света в окошке, ничего, что помогло бы выбрать стратегию. В том, что вопрос важный, он не сомневается — от того, что Антон ответит, может зависеть их будущее. И не то чтобы он хотел Арсения склеить, но если когда-то захочет — тот со своими принципами наверняка клещом вцепится в нежелание уводить никого из пары, и поди объясни, что пары никакой не было. — Это норма, — наконец говорит Антон, ощущая себя Еленой Малышевой, объясняющей ситуацию на большой плюшевой жопе. — У вас открытые отношения? — Осуждения в Арсовом голосе не слышно — уже хорошо; Антон расслабляется, но тут он добавляет: — Или вы меняетесь девушками между собой? Все общее, как в коммунизме? — Мы с Ирой очень давно вместе. — Слова приходится выбирать с хирургической тщательностью, пусть даже скальпель — вовсе не скальпель. — Еще до компашек и прочего. И нам было классно вместе, да и сейчас классно, но по-другому. Просто… — В долгих отношениях страсть исчезает? — фыркает Арс. Антон представляет, как этот аргумент однажды оборачивается против него — в сочетании с чем-то вроде «мы просто друзья» и «давай не будем лезть в бытовуху». Не то чтобы он строил планы на то, как с Арсением съехаться, но все-таки. — Не, это стремная установка. На длинной дистанции можно сохранить страсть, но у нас получилось по-другому. Ира… очень помогла мне однажды, когда я влип в ужасную ситуацию. Ты, блин, даже представить не можешь, в какой феерической пизде я побывал. — Она помогла тебе закопать труп? «Если только труп надежды на лучшую жизнь» — мрачно думает Антон. — Не настолько, но она спасла меня в стремный момент, и до сих пор мне иногда нужна помощь. Это, ну… медицинский вопрос? — Слишком неуверенно, троечка за артистизм. — Вопрос, который требует присутствия другого человека, и поэтому мы живем вместе. Но не то чтобы мы прямо пара — это просто удобно. В конце концов, наши предки уже одобрили нас как пару. — А что будет, если кто-то из вас реально найдет себе пару? — А ты с какой целью спрашиваешь? — Антон не сдерживается от смешка, но Арсений серьезен, как на экзамене. — Не знаю. Мы не обсуждали в деталях. Но мы друзья, и, думаю, как-то разрулим. А мама уже устала ждать нашей свадьбы, так что не удивится, что в конце концов не сложилось. Я слышал, как она говорила Ире, что если мужик не женился через год, то уже не сподобится никогда. — Это странно, — просто говорит Арсений, — но ладно. Спасибо, что ответил. Антон сдается первым — сворачивает на улицу, где, он наверняка знает, стоит небольшая кофейня — два стола и три стула, но шагать сквозь дворы так долго, что редкая птица долетает до середины маршрута. Пальцы на холоде немеют, волосы превращаются в крохотные сосульки, так что он наудачу предлагает Арсу выпить что-нибудь, «ну, что ты там любишь, какао с зефирками?». — В точку — фыркает тот и добавляет: — У меня денег нет. — У меня есть. Как мы здорово совпали. — Принц и нищий? Арсений колеблется, но видно, что нерешенный вопрос зудит. Уже на пороге он вглядывается в Антоново лицо, будто пытаясь отыскать ответы, но все-таки сдается и кивает; Антон предпочитает думать, что дело в возросшем лимите доверия. — Если хочешь, вернешь на следующей прогулке, — говорит он, заходя внутрь; Арс семенит следом. — Где мы снова зайдем выпить кофе, и я попаду в непрекращающуюся кабалу? Кофейное рабство? Мы будем вынуждены видеться раз в неделю? Антон качает головой. — Хорошо, если так. Происходящее ощущается чужеродным — и более странным, чем утреннее превращение в рыбу, хотя планка высока. Стакан с кофе в руках у Антона горячий, обжигает ладони; у Арсения — нечто, засыпанное зефиром и политое взбитыми сливками. Они садятся за единственную стойку, а бариста так и не сводит взгляда — его можно понять; вряд ли у него много посетителей. Антон скидывает куртку, Арсений укутывается сильнее — сквозняк; Антону хочется поболтать, Арсений все больше слушает и часто-часто кивает, слизывая сливочную шапку прямо с вершины стакана. Темы для разговоров выбирает тщательно; шаг влево, шаг вправо — неловкость гарантирована. Мельком рассказывает про семейную поездку в Испанию и о том, как они с Эдом мотнулись одним днем в Ригу, но неловко мнет в пальцах пакетик сахара и сворачивает в другую степь. — Слушай, ты меня не травмируешь, если расскажешь о чем-то, что требует денег, — не выдерживает Арсений, когда Антон в очередной раз запинается на части про арендованный «Феррари»; до сих пор он не подозревал, как много в его жизни держится на роскоши на грани излишества. — Просто у меня их нет, вот и все. — И не стремно? — Жить без богатства? — фыркает Арс. — Не всегда круто, но не жалуюсь. Стены не давят, я же не в аквариуме. Антон едва не давится кофе. — Я хочу сказать, слушать все это. Типа… Арсений пожимает плечами. — Не я это начал. Но я подружился с Эдом, так что болтовню в стиле траты сотки тысяч рублей в месяц выдержу. А вот тупой жалости и попыток сделать из меня содержанку — нет, так что учти это, когда будешь в следующий раз ремонтировать мою технику. — Но кофе не входит в список? Антон смеется; чудодейственная сила обсуждения словами работает. Жаль, что не все можно уместить в минутное сообщение. С другой стороны, они не настолько близко знакомы, чтобы это на что-то влияло сейчас. — Кофе не входит, — соглашается Арсений, закатывая глаза, и добавляет: — Так что там было с той «Феррари»?