Крючком под жабры

— Свет мой, скажи, что ты говоришь о людях, которые ебутся без гондонов? — спрашивает Эд, угрожающе нависая с высоты своего роста. — Что они лохи позорные и проиграют статистике, — отвечает Антон. — И что им нужно быть осторожными, чтобы не влипнуть в пиздец? — И что им нужно быть осторожными, — отзывается он эхом; шестеренки в голове двигаются со скрипом, и каждую мысль приходится докручивать усилием воли. — При этом остаться наедине с Арсом и вызвать самый мощный выброс эмоций за всю историю — это тебе нормально, ничего не жмет? Если бы их речь изображали на письме, в конце Эдового вопроса уместилось бы по меньшей мере три вопросительных знака — а то и больше; возможно, они бы заняли всю строку. Антон впервые видит, как у него, по жизни лезущего во всякое дерьмо, от азартных игр до нелегальных гонок, дергается глаз. — Про эмоции — это же просто теория, — мямлит он, ощущая себя оправдывающимся ребенком, — а превращаюсь я раз в сто лет, и уж точно реже, чем залетают. — И как, спасло тебя это, теоретик херов? Антон пожимает плечами; он, в целом, с Эдом согласен, а пинается разве что от безысходности и естественного желания защититься — хотя сам себя пожирает поедом. Дурак, какой же он дурак — и как болезненно это становится очевидно; Антон будто смотрит на горящий дом и запоздало соображает, что можно было не поджигать спичку. Арсения в его жизни нет уже две недели — и это, казалось бы, ерунда; они не приклеены друг к другу, прожили по отдельности больше двух десятилетий каждый — но именно сейчас нехватка Арсения ощущается перекрытым кислородным баллоном на глубине десяти метров. Антон — рыба, должен бы хорошо чувствовать себя в воде, но на самом деле плещется, бьет плавниками, да так и не находит во всем этом смысла. Антон проходит все стадии принятия. Отрицание — когда перекидывается обратно в человека, просидев в рыбьем теле несколько часов кряду; пугающе — обычно он если и обращался внезапно, то мог вернуться обратно так же легко, но Арсова тихая истерика и разочарованный взгляд прибивают к аквариуму намертво. Кажется, будто между ними не стекло и пара литров воды, а гребаная стена высотой в несколько километров — Антон все видит, все слышит, но сказать ничего не может. Видовой барьер против Антона Шастуна — один-ноль, счет окончательный. Гнев накрывает двумя днями позже, когда Арсений не выходит на связь. Серая галочка напротив сообщения меняется на две голубых, у следующего — тоже. Антон знает, как смотреть сообщения в телеграме, не отмечая прочитанными, и Арс наверняка знает тоже — значит, сознательно демонстрирует, что читал, но общаться не хочет. Красноречиво. Антон бьется лбом о стол и едва не воет, потому что, ну, какого черта? Столько всего было между ними — и Арсений готов так тупо перечеркнуть это из-за какой-то рыбы? Торг включается, когда Антон признает, что Арс имеет право злиться; еще бы, с его точки зрения Антонов поступок выглядит не просто как розыгрыш, а как тупое ребячество. Если бы Шаст ощутил подобное на себе, то решил бы, что случайно переспал с детсадовцем, настолько по-идиотски все выглядит. Сложно не разочароваться в человеке, который — господи боже! — подкидывает тебе в постель рыбу после первого секса; или не секса, или что это у них было — Антон не углубляется в терминологию. «Оргазм был — значит, и секс был» — услужливо подсказывает разум, а сердце драматично потрескивает отломанными зубцами: Антон скучает. И все-таки злиться — одно, ставить крест на отношениях в целом — совсем другое. Он не готов быть лохом, у которого самые серьезные и осмысленные отношения длились четыре часа, так что в один из выходных сверяется с Арсовым графиком и приходит в общагу — вахтерша уже ничего не спрашивает. Антон вспоминает, как Арсений каждый гребаный раз, проходя мимо вахты, напевал Бумбокс — что-то про белые обои и черную посуду, и это, по правде, та еще попса, хоть и лучше избитого кальянного рэпа, но теперь Шаст спускается и в эти глубины. Но вахтеры ему ничего не объясняют — жаба только пожимает плечами и на прямой вопрос отвечает, что Арсений, должно быть, ушел на работу. Это «должно быть» проходится серпом по яйцам — какого черта, эта женщина должна помнить всех наперечет. Антон однажды слышал, как они с уборщицей обсуждали, как девчонка с третьего этажа постоянно бегает к парню с четвертого, но вчера девочка с шестого ходила в его футболке — точно в его, это какая-то жутко редкая коллекционная модель. У них наверняка есть график чужих месячных и подробное описание приготовленного в каждой комнате ужина, но в нужный момент никто ничего не знает и не уточняет. Но на работе Арсений или нет — дверь никто не открывает, и Антон, просидев на коврике еще минут сорок, вздыхает и плетется на выход, не сомневаясь, что жаба провожает его внимательным взглядом. Депрессия накрывает через неделю. Антон перестает звонить, не желает по утрам доброго утра, а перед сном — обычно в третьем часу ночи — спокойных снов. Ситуация все еще кажется ему дурацкой, абсурдной, как в романах Кафки, но Антон не жук, он — лох, у которого изначально не было выбора. К такому выводу он приходит, все глубже скатываясь в позорную жалость к себе, и все твердит, что это не мы такие, жизнь такая, и его тоже никто не готовил к бытию рыбой; он, блять, до сих пор не знает, в чем дело — не то чтобы где-то есть исследовательская работа на тему оборотней-тунцов. А здесь — Арсений, так некстати подвернувшийся под руку. Предательская мысль о том, что можно было не начинать отношения, догоняет Антона день на десятый, как бы он ни старался от нее убежать. Все гениальное — просто; тяжело больные люди часто отказываются от романтики, чтобы не ранить партнера тем, на что не могут повлиять, а Антон — эгоист, перекладывает ответственность на чужие плечи; и ладно Ира — Антон ее по-своему любит, но она — человек привычный, закаленный, у нее сердце — сталь, которую не пробить такой ерундой. Он ведь помнит, как легко, с богатырским спокойствием она принимает тот факт, что ее парень — полукровка, полурыба-полушлюз. Как будто не происходит ничего странного. Другое дело — Арсений; Арсений, далекий от всей этой чехарды, Арсений, заслуживающий покоя. Чем больше Антон узнает о его жизни, тем сильнее жалеет — и восхищается, потому что выбираться из говна — талант, данный не каждому. Чего Антон точно не хочет — так это стать очередной кучей навоза, которую нужно перешагнуть. Не хочет — но становится, и ничего с этим не поделаешь. Вместо принятия почему-то приходит злость на Эда — Шаст не планирует, но падает в новый виток раздражительности. Вопросы в его голове множатся, и каждый распадается на два следующих крошечных вопросика: какого черта Эд их познакомил, зачем привел Арсения в их круг, объединенный каким-никаким секретом? Что знают двое — знает и свинья, а у них — одна тайна на четверых, и они — не феечки «Винкс», чтобы для завершения обряда нужен был пятый член банды. Они вообще не банда, а Эд должен был предугадать, что рано или поздно Арсений узнает — и сделать что-нибудь с этим. Что такое «что-нибудь» и почему оно должно быть заботой Эда — история умалчивает, но злость не должна быть рациональной. А потом Эд все-таки узнает — планирует, видимо, всех собрать, и Антон отдал бы пару лет жизни за то, чтобы узнать, что именно отвечает ему Арсений, но Эд прибегает к нему раздраженный, даже злой, выговаривает про оскорбление чувств верующих — в кого или что верил Арсений, Антон понимает не сразу, но Выграновский с характерным рыком выдает: «в тебя, ур-р-р-од» — и Шаст действительно ощущает себя уродом. — А что мне надо было делать? — спрашивает он, раздраженно раскручивая бокал, в котором плещутся остатки черного чая. Гребаный «Гринфилд» в коллекционном бабушкином хрустале — напиток богов; хотелось бы алкоголь, да страшно скатиться в заливание им собственных проблем — вот где последний гвоздь в крышку гроба, и вряд ли Арсений кинется к нему на шею, если узнает, что он еще и алкоголик. — Рассказать заранее? — то ли утверждает, то ли спрашивает Эд. — Как, ну как? Типа, привет, я Антон, а еще я живу две жизни, и от каждой беру то, что мне по нутру? Какой долбоеб вообще в это поверит? — Ну… я? — У тебя не было выбора, ты ебнулся в эту лепеху с разбегу. И ты в принципе с приколом, так что, наверное, человек-рыба — не самое удивительное, что ты имел счастье наблюдать. И это была вынужденная мера, хер бы я что рассказал, если бы не тот случай. — Ну вот, значит, для Арсения наступил тот случай, — фыркает Эд, и Антон вопросительно вскидывает брови, — случай, после которого он уверует и смирится с тем, что ты — тот, кто ты есть. — Но он ненавидит рыбу. — Но он не ненавидит тебя! — И он планировал со мной встречаться. Наверное. Он сказал, что мы встречаемся. — И ты не сказал? — Эд кидает на Антона убийственный взгляд. — Но все равно это мило, совет вам да любовь. — Это было до того, как он решил, что мы больше не встречаемся. — А ты прям у него это спрашивал? — А прям непонятно? — Тох, ты, конечно, рыба не сильно умная, но как человек — включи мозг и не додумывай за других. Дай Арсению шанс высказаться за себя. Антон бьется головой о стол. Снова. Сильно и больно. У него за последние две недели последние нервные клетки перегорают и выходят из организма с мочой — как иначе объяснить, что он так нещадно тупит, а Эдовы вдохновительные речи кажутся нерешаемой головоломкой? Выграновский болтает что-то про любовь и принятие, и что Арсений просто охуел от такого поворота событий — и это все правда, но проблема в том, что, узнав суть, он охуеет еще сильнее, и кто будет с этим разбираться — вопрос. А может, Арсений, озлобившись, и вовсе сдаст его в цирк или на опыты — вот будет весело. Хотя в такое Антон даже сейчас поверить не может — это все-таки его Арсений, даже если отказывается выходить на связь. Антон с тоской думает, что будет считать Арсения своим еще какое-то время, даже если они никогда в жизни не пересекутся. И это не собственничество, не неоправданные имперские амбиции, а что-то тоскливо-романтическое, прущее из него наружу, как ящерки, лезущие загорать на солнце. Хотя Шаст понятия не имеет, могут ли ящерицы загорать, но это не так важно — главное, у него все горит без Арсения, и сам он ощущает себя как собачка из мема «This is fine». Весь сюрреализм ситуации (помимо его рыбьего хвоста) — в том, что Антон не мог такого предположить; он в принципе не планировал заводить отношения, на горизонте не было никого подходящего, а сердце давно не екало при одном взгляде на человека. Редкий секс по дружбе и круто посидеть в компании — это пожалуйста, дайте два, а чтобы сойти с ума и броситься с головой в омут — не его стиль. А потом появляется Арсений, собирает его стереотипы в пакетик и выносит на свалку. Антон рад, честно, рад, но ловит себя на мысли, что у него не было шанса все взвесить; он вообще не думал о том, что будет дальше, и не планировал жизнь наперед — просто шел за сердцем и отдавался Арсению в моменте, беззаветно и искренне. Кто знал, что мотивационные цитаты не всегда ложатся на беспощадную реальную жизнь. — И что мне сейчас делать? — спрашивает он уже не зло, но слишком устало; будь его воля — забрался бы к Эду на колени и канючил бы, чтобы большой дядя помог решить это домашнее задание, а то у Антона ответ с решебником не сходится. — Тебе нужен банальный, но универсальный совет? — фыркает Выграновский. — Поговори с ним. Я не могу даже предположить, к чему это приведет, но так хоть будет шанс, что что-то изменится, а иначе, извини, ты так и останешься в памяти чувака человеком, который подложил ему рыбу под одеяло. Не слишком лестная характеристика. — Не то чтобы было сильно прикольнее остаться человеком, который и есть рыба под одеялом, — вздыхает Антон и добавляет с тупой надеждой: — Думаешь, есть хоть один процент вероятности, что Арсений это примет? — А если бы он тебе сказал — и показал — такое, ты бы принял? — Конечно, — без тени сомнения отвечает Антон, — я ведь его люблю. Мало ли, у кого какие приколы. Арсений вообще шарахнутый, может, это была бы не самая яркая его характеристика… — Ну вот. Так что ставь свечку за здравие — и вперед.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Помощь старших действительно оказывается нужна — потому что Антон, во-первых, убегает, поджав хвост, во-вторых — Арсений так и не отзывается. Пару раз приходят отписки, мол, он не хочет сейчас говорить — но не больше; Антон хватается за это «сейчас», как за спасательный круг — хотя ему не нужен спасательный круг, он же, господи, рыба, но сейчас и эта мысль не помогает. Зато навык просить помощи прокачивается за два дня — если бы они жили в «Симс», он мог бы так подскочить разве что благодаря коду. Антон приходит сначала к Эду, потом — к Ире, раз уж оба так или иначе оказываются замешаны в рыбном скандале, и просит сделать что-нибудь. Опять чертово «что-нибудь» — но у него действительно нет плана. И мыслей нет. И — Антон приходит к самоуничижительной идее все чаще — мозгов тоже нет, иначе как бы он в это влип. Первая часть плана проходит безупречно — потому что в ней не задействован Антон. Арсений соглашается приехать на переговоры при условии, что там будет кто-то еще — это обидно и странно, а Арс не выглядел как человек, которому нравится вмешивать в свою личную жизнь посторонних. Антон помнит, как тогда, лежа в обнимку в блаженной полудреме, они обсуждали, нужно ли говорить ребятам об их отношениях, а если да — то когда, и не требуется ли время, чтобы побыть только вдвоем с этой мыслью. Теперь же Арсению, видимо, нужен посредник, безопасная зона, куда можно выплеснуть скопившееся напряжение — их личная Швейцария, держащая нейтралитет. От мысли о том, что, видимо, Антон в данной ситуации выступает агрессором, становится невероятно тоскливо. А теперь он ощущает себя даже не рыбой — тигром, запертым в клетке; хотя у тигра есть хоть какая-то мощь, сила, природная стать, а у него — облезлые бока и полное отсутствие плана. Антон решительно не понимает, какого черта Арсений сейчас там, за стенкой, а он сам вынужден отсиживаться в чужой спальне, потому что «не отсвечивай, ради бога, это лучше решать не тебе». Какого черта за свои отношения отвечать должен не он — вопрос открытый, но он сам просит помощи, сам трусливо спихивает самую важную работу на чужие плечи, сам не может найти слов. И все-таки быть в тылу, когда там, в Эдовой гостиной, идут важнейшие переговоры… Антон морщится, нервно сжимает кулаки, оставляя на коже лунки из-под ногтей. До него доносятся только обрывки разговора, из которых едва ли можно сложить полную картину. Когда Арсений повышает голос, можно лишь догадаться, что на него вывалили то, ради чего они все здесь собрались; Антонова учительница по литературе назвала бы это главной мыслью — тем, ради чего автор писал рассказ, Антон называет это пиздецом. Он слышит красноречивое Арсово «Да вы охуели тут все, что ли?», и этого хватает, чтобы нервно вскочить, кругами расхаживать по комнате, пока соседняя комната бормочет что-то Ириным голосом. — Ты доверяешь своим друзьям, ты доверяешь своим друзьям, — одними губами выговаривает он, проходит от двери и обратно, врезается в угол кровати и шипит; кожа с мизинца наверняка сдирается, ногу саднит. «Доверяй, но проверяй» — язвит подсознание, вынуждая Антона выйти из комнаты — и совершить ошибку. Он прижимается ухом к двери — если верить комедиям, не хватает граненого стакана, чтобы улучшить слышимость. Ира распинается о том, что, ну, так бывает, хотя как, блять, бывает, и много ли она знает людей, превращающихся в рыбу? — Попробуй воспринимать это как болезнь, при которой нужна помощь, — говорит Кузнецова, будто специально понижая тон, так что Антону приходится максимально напрячься, чтобы разобрать слова. — Я тоже сначала охуела, даже просила меня ущипнуть, чего Шаст, конечно, не мог сделать. Ты бы знал, насколько тупой я себя чувствовала, когда загружала его в ванную и набирала воду, потому что пиздец пиздецом, а если он реально откинется, то поди потом разбери, оборотень он или у меня шиза. Так мы еще накануне пили, и я реально думала, что все, белочка, добро пожаловать в дурдом. — А потом? — спрашивает Арсений, и Антон едва не скулит, так он скучал по его голосу. — А потом… ну, я сидела на полу часа два, и все смотрела на эту рыбу. Мне казалось, что время растягивается просто на вечность, как под таблетками. У меня так было, когда я случайно передознулась успокоительными — как будто сидишь на облачке, болтаешь ножками. Одному богу известно, что я тогда подумала. — А потом? — снова повторяет Арсений. Это напоминает детское поведение; Арс — почемучка, у которого на каждый вопрос появляется еще два, на них — еще по четыре. И все — а почему, а почему, а почему… Почему небо голубое, почему трава зеленая, почему коровки такие милые, но их все равно едят, а почему мой парень иногда превращается в рыбу — вопросы одного порядка, и ни на один Шаст не знает ответа. — А потом он превратился обратно, и сделать вид, что это неправда, уже не получилось, — смеется Ира и, судя по характерной паузе, затягивается; Антон вспоминает, как ревностно Эд оберегает обет некурения в жилых комнатах, и дергается при мысли о том, почему его могли нарушить. — Он посмотрел на меня и сказал: попробуй воспринимать это как болезнь, при которой нужна помощь… — Это, кстати, почти так и есть, — добавляет Эд, и Антону хочется его ударить — Выграновский привычно рубит правду-матку, но легче от этого не становится. — В смысле, ему действительно нужна помощь. Сейчас реже, потому что он превращается раз в сто лет и почти всегда отслеживает происходящее. Немного помогает, что рыбы все-таки могут какое-то время прожить на открытом воздухе, хотя я не помню, сколько может конкретно тунец. Но раньше… — В какой-то момент он боялся выйти из дома, чтобы это не случилось снова, и сутками искал способы это остановить, — снова берет слово Ира. — Потом привык как-то, но, да, еще есть риск обнаружить вместо Антошки — Шастунца. — Прозвища не врут, да? — нервно фыркает Арсений. — Только не говорите, что ты — реально шпрота, Эд — утка, а Макс — заяц. Я ебнусь, но сначала тебя ебну, татуированный, потому что мог бы и рассказать. — Не, не, — отмахивается тот, — меня стали так называть, потому что я богатый пафосный ублюдок, прямо как Скрудж. И еще у меня есть три племянника, хотя мы видимся раз в миллион лет. Но крыльев — не, только в виде татухи. — А я пожертвовала нормальным прозвищем, чтобы поддержать нашу рыбину, — смеется Кузнецова. — Я знаю, тебе сейчас может быть сложно все это воспринять… — А может быть не сложно? В Арсовом голосе — не яд, но что-то истерическое, и Антону становится почему-то радостно; да, допустим, они в пизде, но Арсений ведь здесь, согласился на разговор и до сих пор слушает эту чушь, хотя мог послать их нахер еще на фразе «так вот, Антон иногда превращается в рыбу». — Мы все охуели, — снова берет слово Эд, — но попробуй сосредоточиться не на том, что Антоха — рыба, а на том, что он не хотел тебя обидеть. То есть это был не тупой розыгрыш, он реально не мог себя контролировать, и это почти комплимент, учитывая, что мы все думаем, что такое случается от переизбытка эмоций. — Хороших? Антон устает гадать — по тону Арсения непонятно, что он думает и как близок к нервному срыву; хотя, зная Арса, у него и лицо наверняка застывает до состояния восковой маски — не разберешь, что там, внутри. Антон помнит небольшой совсем период, когда маска упала к его ногам, и человек, открывшийся ему, оказался прекрасным — вот только непонятно, что теперь с этой памятью делать. — Хороших, — подтверждает Ира, хотя откуда ей знать, — разве сам не помнишь? У вас же что-то было до этого инцидента… Арс, прости, но ты буквально выскочил из спальни без штанов, а ты ведь не из тех, кто прыгает в постель к первому встречному? — Арс? — ехидно спрашивает Эд. — Ладно, черт с ним, потом обсудим твою девственную жопу, сейчас к делу. Если это правда, то Ира права, у вас что-то было? Это же не на пустом месте? — До обиды — было, — тихо-тихо признается Арсений. Антон не выдерживает — отклеивается от двери, стекает по коридорной стенке; ноги уже не держат. Вот было бы смешно превратиться в рыбу здесь и сейчас; судьба, как и гравитация, бессердечная сука, но сегодня, видимо, мироздание решает, что хватит с него фокусов. Во всяком случае, воздух не пахнет рыбой, глаз не дергается и не начинается мигрень. Хотя всегда есть шанс перекинуться внезапно — как тогда, с Арсом, когда его накрывает почти во сне, и мир схлопывается за секунду. Время идет — но Антон так и остается Антоном, с человеческими руками, на которых обгрызены ногти, и с длинными ногами, согнутыми сейчас в коленях, чтобы уместиться в узком коридоре. Ира зовет его минут через десять — и Шаст жалеет, что отключился от прямой трансляции; может, тогда он знал бы, что делать и что говорить, а так — тупо хлопает ресницами, садясь на диван напротив Арса, и впивается взглядом в стеклянные кукольные глаза. Даже ресницы у Арсения игрушечные совершенно — длинные, закрученные в идеальные дуги. Антон оглядывает собравшихся и спрашивает: — Как дела? Арсений отвечает не сразу — ведет плечом, будто стряхивая с себя груз навалившихся новостей. — У тебя хорошие друзья. Эти люди пытаются убедить меня, что ты превращаешься в рыбу, чтобы прикрыть твою жопу. — Думаешь, это похоже на прикрытие? — грустно спрашивает Антон. — Я не знаю, что думать. Вот только голос дрожит, брови улетают наверх — то ли в немом вопросе, то ли с вызовом, мол, убеди меня. Антон ощущает себя неловко и глупо, будто ему снова шесть, и нужно признаться, как он умудрился потерять подаренный телефон за два дня. Но Эд тянется, чтобы погладить его по колену, Ира смотрит сочувственно — и становится легче, хоть и хочется закричать, что тяжелее здесь вообще не ему. — Но если бы ты решил, что мы все дружно ебнулись, ты бы здесь не сидел. — Антон не спрашивает — утверждает. — Значит, не все безнадежно? — Не безнадежно, — признается Арсений, — но… Он расстегивает безразмерную толстовку, стягивает один рукав — и Шаст не сдерживает смешок: на нем футболка, та самая, с кричащим «уберите рыбу!», растянутым на всю грудь. Как же смешно. Как же глупо. — То есть тебя смущает не то, что я оборотень, а то, что я превращаюсь именно в рыбу? — Антон уже ржет в голос, и Эд тоже прикрывает рот ладошкой. — Арсений, ты потрясающий. — Давайте сделаем паузу, — говорит Арс вместо всего этого, — я вас услышал, но суду нужно удалиться в совещательную комнату. — Поссать хочешь? — спрашивает Выграновский, но Арсений только качает головой — и выходит из комнаты.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Антон не готов к тому, что молчание затянется еще на неделю. Он неожиданно находит спасение в учебе — тем более, долгов накапливается порядочно, а некоторые преподаватели при виде него щурятся и уточняют, к кому в гости пришел этот молодой человек. Антон смеется — врожденная харизма спасает даже в безвыходных ситуациях, а где не спасает обаяние, подключаются жалобные истории про болезнь. Тем более, он не врет, в последнее время приступы учащаются, а то, что речь идет о превращении в рыбу — это уже ненужные подробности. Он не ходит мимо Арсеньевской работы, не наворачивает круги вокруг общаги и не стоит часами на кассе в ближайшем «Перекрестке», чтобы невзначай врезаться в чужую тележку — словом, делает все то, что ожидается от адекватного и понимающего парня, то есть не сталкерит. Сложно назвать достижением обычную человеческую порядочность, но внутренне Антон все равно гордится и награждает себя смешными шоколадными медальками из ларька за углом; забавно, как лучше всего успокаивает то, что больше напоминает детство, а не все эти ваши миллионы. Хотя плакать лучше в лимузине, чем в автобусе — или, в его случае, в «Тахо», так что Антон часами кружит по городу, а ночами — гоняет по кольцевой, забивая стрелку на спидометре куда-то в последнюю четверть шкалы; его метод успокоения, не хуже наркотиков, алкоголя и прочих игрушек избалованных мальчиков. А то, что он при этом слушает Бумбокс и «Оду нашей любви» — ну, у каждого свои недостатки. Правда, на четвертый день он начинает им подпевать, и вот это уже похоже на катастрофу. Арсений находит его сам — сидит у дверей, когда Антон в очередной раз возвращается домой за полночь. Натурально сидит — на ступеньках, подложив под попу самый краешек рюкзака. С учебы — или с работы? Антон смотрит сначала на Арса, потом — на часы, где первым числом светится двойка, и гадает, кто из них больше дурак. — Поговорим? — спрашивает Арсений, да так и сидит, смотрит снизу вверх. — А более подходящего времени не нашлось? Антон пытается быть серьезным, строгим, даже хмурым, но по факту его лицо наверняка напоминает светильник, прикрытый пакетом — вроде становится глуше, но сияет — и это факт. Он не может даже сдержать улыбку — когда подает Арсению руку и помогает встать, уголки губ сами подтягиваются к ушам. — Могу уйти, — неловко говорит тот, пожимает плечами. — Не можешь, — быстро добавляет Антон. — То есть можешь, конечно, если хочешь, но лучше не надо. Заходи. И — суетится, ковыряется в карманах; ключ поворачивается неторопливо, Антон то и дело оглядывается, будто Арсений может сбежать. Тревожный клубок под сердцем растет, тянется чернильными щупальцами с немым вопросом — что будет дальше? Антону так чувствовать не нравится, ему неприятно и мерзко, и хочется — туда, в стабильность, когда казалось, что все у них хорошо. Или не казалось, а было хорошо — он уже толком не помнит. — Ну… что? — глупо спрашивает он, когда оба рассаживаются на кухне. Антон обычно так себя не ведет — не стягивает любимые кроссовки, наступая на пятки, и не ставит с порога чайник. Он вообще не любит чай — больше кофе по утрам или какие-нибудь коктейли, чаще — безалкогольные, но за счет вкусовых ассоциаций дающие легкое ощущение приближающейся тусовки. На этом лайфхаке он проезжает первые сессии, пишет курсовые и сдает особенно бессмысленные и беспощадные отчеты по практике: один мохито этому столику — и вот ты уже не Шастун А.А., студент третьего курса, а Антоха, которому можно оттягиваться до утра. А теперь — чайник, включенный почти без воды, шипит, сахар сыплется мимо чашки; волнение неизбежно проявляется в мелочах. Арсений дергает ногами, настукивает пятками по перекладине неизвестный ритм. Носки у него — с крохотными желтыми рыбками, будто крекер рассыпали, и Антон видит в этом хороший знак; жаль, на носках не написано сразу «у нас все будет хорошо». — Я не знаю, — признается Арсений; Антон проглатывает возникшее из ниоткуда язвительное «И чего тогда пришел?» — это не его, ему подкинули. — Я помню, как с тобой было классно, правда. Хотя мы мчимся на огромной скорости, как будто «Сапсан» еще в десять раз ускорили, но при этом сняли крышу. Насыпь мне, пожалуйста, побольше сахара. Антон усмехается; о, они из Англии — не важно, что происходит, всегда найдется время для чая. Не спрашивая, кидает пакетик ублюдского мангового улуна — кто вообще додумался до этого вкуса? Но он Арсения даже так принимает, со всеми — отнюдь не только гастрономическими — причудами. — Я тоже помню, — говорит он, — тебе две ложки? — Четыре. — Они большие. — Антон, — вздыхает Арсений, — можешь хотя бы тут со мной не спорить? Сыпь четыре и слушай, не будь как моя мама, не хочу эвакуироваться от тебя на другой конец страны. — Он дожидается, пока Антон разольет чай и выставит на стойку две цветастые кружки. — Так вот, я отлично помню момент, когда решил тебе поверить. В тот день, когда мы гоняли в Зеленоград, чтобы успеть на последний в городе сеанс того гребаного фильма. — Ты же сказал, что нам обязательно нужно было его посмотреть! — А ты согласился, хотя это русская комедия, финансируемая «Фондом кино», и ехать было полтора часа. — Я люблю ездить. — Мы больше стояли в пробках. — Арсений смеется. — Это было феерично. Я оценил, как ты поддерживал мое бухтение, и ни разу не спросил, на кой черт мы вообще поехали, если мне так сильно не нравится. — Я знал, что тебе не понравится. Ты же за этим и ездишь, чтобы поворчать и выплеснуть яд. Мне кажется, если бы ты был оборотнем, то змеей. Знаешь, как пчела умрет, если оставит в ком-то жало, а ты наоборот. Я сначала не понимал, а потом как втянулся, пару дней назад заказал самую дешевую колбасу, чтобы побухтеть, что в ней вообще нет мяса, а вот в СССР… — И сколько стоит самая дешевая колбаса в «Азбуке вкуса»? — фыркает Арс. — Подловил, чертенок. Привычное — когда только успело? — прозвище безвкусной пылью оседает на языке. У Антона таких вагон: «лисенок» — если Арсений морщит нос и хитро хихикает, «кот» — если валяется, закинув ноги на стену и съехав с кровати вниз; или когда занимает все возможное пространство в подвесном кресле-пузыре. И «чертик» — тот Арс, что ворчит даже на любимых дворовых котов. Чертик появляется, когда Арсения затрахивает весь мир — преподы, клиенты и общажная жаба, а заодно соседи, друзья, а временами — даже сам Антон, и это нормально, потому что можно злиться на человека — и все еще его любить. Антон сейчас отдал бы половину мира за Арсову злость — или за любую другую эмоцию, но Арсений задумчиво крутит в пальцах рифленую кружку и задумчиво смотрит куда-то вниз. Тишина между двумя людьми бывает уютной — это правда; можно заниматься своими делами, можно просто молчать, почесывая друг другу взлохмаченные макушки — Антону подходят оба варианта. Но сейчас пауза ощущается занесенной гильотиной, а воздух электризуется, как перед грозой. — В какой-то момент я поймал себя на мысли, — начинает Арсений и снова выдерживает паузу, будто слова подбираются тяжело, — что хочу уже поверить в эту хрень. Ну, оборотень, ну, рыба, с кем не бывает? Это странно, это буквально пиздец, но в какую-то картину мира встраивается легко. Такая особенность. Но каждый раз, когда я прихожу к этой мысли, мозг тут же напоминает, что нас наебывают. Прямо сигнальная система включается. Вы все сговорились, чтобы прикольнуться над лохом? — Эд бы так не поступил, — горячо возражает Антон, и в воздухе повисает недосказанное «…и я тоже»; вряд ли для Арсения прямо сейчас это имеет вес. — Поэтому меня и мотает. Думаешь, так легко поверить в эту, извини, херню? И… — Арсений тормозит снова; Антону кажется, что он слышит скрипящие в его черепе шестеренки. — …когда там будет следующее, ну, превращение? Может, никогда? Или и не было их? Как вообще жить, если это может случиться в любой момент? — На приколе. Но там есть признаки… — Шастун хмурится. — Сейчас не об этом. Тебе нужно увидеть превращение, чтобы поверить? И больше тебя ничего не смущает? — Как бы это ни звучало, но… да? — Так давай я превращусь и мы закроем тему? Антону всерьез кажется, что он чего-то не понимает — их проблема все это время решалась так просто? Если так, то он, пожалуй, может назвать себя счастливым — еще бы, собрать вокруг столько людей, готовых принять не самую простую его особенность. Хотя им-то что, раз в год увидеть друга в аквариуме с плавниками? Ерунда. До сих пор ближе всех к эпицентру взрыва подбирается Ира, и та ворчит, плюется, но не бросает. «А потом появился Арсений» — в стотысячный раз за последние пару месяцев думает Шаст и усмехается сам себе. — А ты можешь? Вот так просто? — Арсений наконец ставит кружку ровно; по барной стойке расплываются чайные капли, но это сейчас — наименьшая из проблем. — Я думал, это только когда что-то идет по пизде, типа, против твоей воли. Если это правда. Последняя фраза звучит куда менее уверенно — должно быть, он понимает, что блефовать в таких вопросах — уже чересчур, так что сомнения, видимо, отступают. Во всяком случае, Антон надеется на это. — Сам тоже могу, — признается он, — хотя не люблю. — Ну… покажи? — Не здесь. — Ага, и не сейчас, и давай завтра — ты это хочешь сказать? Арсений нахохливается снова. — Тише, тише. Я просто хотел предложить пойти в большую ванную, там реально удобнее. И, Арс? — А? — отзывается тот тихо. — Можешь пообещать, что ты не уйдешь, пока я не превращусь обратно? Это реально стремновато, не хочу проходить через все один. Потом, конечно, можешь быть свободен, если тебе будет… слишком. Арсений раздумывает секунду — и важно кивает. Когда они перемещаются в ванную, Антону сначала кажется, что ничего у него не выйдет. Он раздевается до трусов, плюхается в джакузи, включает воду; под жопой вибрируют массажеры, всплывают на поверхность пузырьки. Он сидит, заебавшийся и мокрый, а Арсений — на унитазе, поджав под себя ноги, и все это похоже на сцену из комедии. Очень тупой комедии — потому что сосредоточение не приходит, и Антон разглядывает неаккуратно отросшие ногти, гадая, как скоро Арсений пошлет его нахер. Гребаный фокусник, гребаная вселенная — столько раз подкладывать подлянку, а в нужный момент — ничего. — Чувствую себя как лох, у которого в нужный момент не встает, — признается он в тщетной надежде разрядить атмосферу; пока что искрит так, что Антон неиронично боится оказаться в воде во время удара молнии. — Хотел бы сказать, что я удивлен, — грустно улыбается Арсений. — Может, тебе сделать массаж? Последняя фраза звучит с раздражающим снобизмом — вот, мол, я же говорил, Антон — злобный пиздун, гоните его, насмехайтесь над ним. Так и хочется спросить, неужели их любовь не доросла еще до безусловного доверия, но, боже, ничья в мире любовь не может дорасти до доверия в таких вопросах. И все-таки Антону обидно — грустно и немного злобно, но это больше на обстоятельства. Он раздраженно шлепает ладонью по воде, бессильно пялится на собственные ноги — темный пушок в воде поднимается, становится воздушной прослойкой шерсти. Как же нелепо — впервые в жизни он мечтает превратиться в гребаного тунца. «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста» — бормочет он мысленно, как заклинание, и черт знает, что именно срабатывает — то ли запрос во вселенную, то ли злость, от которой все внутри распирает, и в своем теле становится слишком тесно, но Антон моргает — и в следующую секунду смотрит на мир уже рыбьими глазами. В тунцовом теле, правда, ему тесно тоже. «Я же говорил!» — хочет сказать он, но губы шлепают, выплевывая в воду крошечные пузырьки, и Антон понимает, что проебался: стенки у джакузи высокие, и ему никак не видно, на месте ли еще Арсений. Да, формально он пообещал остаться до конца шоу, но выйти из зала на середине — нерушимое право каждого человека. Антон бы его даже не осудил — мало ли, у человека не выдержала психика, все-таки тунец — есть тунец, такое не каждому дано пережить. Время тянется раздражающе медленно. У Антона теперь — ни часов на запястье, ни самого запястья, ни какого-нибудь завалящего циферблата. Какого черта у него в ванной нет часов? Мелькает смутная мысль повесить их под потолком, но он ведь все равно не увидит — он вообще не может смотреть вверх. Он, честно, готов плакать от облегчения, когда рядом появляются ноги. Две широкие ступни с тонкими аристократичными щиколотками — Антон не футфетишист, но эти ноги узнает из тысячи. Он как дурак пялится на них, пока не слышит тихого: — Надеюсь, ты можешь обратно? Антон рад бы ответить — но не может. Арсений над головой нервно смеется, видимо, ожидая превращения, а Антону еще хуже, чем было до — он снова застревает в одном из тел, но на этот раз, увы, в наименее любимом. Тужится, как хомячиха, рожающая сразу двадцать крохотных хомячат, и быстро-быстро хлопает губами — но тщетно. Воображаемые часы в его голове отщелкивают каждую секунду — и это ощущается военным метрономом. А потом Антон ощущает, как Арсеньевская рука ложится ему на бок — осторожно, несмело, сначала касается только кончиками пальцев, но спускается ниже по чешуе. Миллиметр за миллиметром — Антону чудится, что он ощущает родное тепло, что вот сейчас Арс касается плеча, после — живота, шеи, выше — щек. Красивая иллюзия. — Да, ты, конечно, не красавчик, — говорит Арсений, видимо, просто чтобы болтать, — но я и не искал, как выглядит тунец. Я даже не был уверен, что это именно тунец, пока не сказали. — Пауза. — Не люблю рыбу, но тебя, дурака, кажется… люблю? Рыбье сердце дергается — и стучит, наверное, чаще, чем положено рыбам. — Может быть, мы сможем с этим жить, хотя я, конечно, не в восторге. Но у каждого свои недостатки, да? Правда, если ты превратишься в рыбу на нашей свадьбе, я обижусь, даже если это будет неконтролируемо. А если ты вообще не превратишься обратно, то, извини, придется расстаться. А я бы не хотел, так что… Антон ощущает внутри еще один большой взрыв — превращение в человека всегда сложнее, и это логично, но несправедливо, учитывая процентное соотношение времени, проведенного в двух телах. Кости покалывает, и здесь можно сказать спасибо, что хоть не ломает, и он сидит в той же ванной, но смотрит на обычные человеческие ноги, хлопает обычными человеческими ресницами. Арсений выглядит так, будто увидел приведение. — Ну… допустим, — говорит он, поморщившись, — ладно. Оправдан по одной статье. На это у меня нет контраргумента. Антон нервно-облегченно смеется.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

— Ну, я рада, что данная церемония освобождает меня от обязанностей тунцовой няньки, — говорит Ира, поднимая бокал, — так что пьем за вас, нашедших друг друга. Счастья, любви, все такое. Кузнецова смеется — она уже подвыпившая порядком, но, конечно, держит себя в руках; кажется, того самообладания, что таится в крохотном тельце, хватит на тысячу армий — она, в конце концов, жила с человеком, который становится рыбой, и периодически попадала в вытекающие из этого неловкие ситуации. А теперь последний Ирин чемодан официально пересек порог Шастуновского дома — принцесса спасена от дракона, можно спать спокойно. Только не Арсению. — Я заступаю на вахту, — вклинивается Арс, по-хозяйски пробегая мимо с бутылкой сливочного ликера. — Отдай посуду. — Мне уже хватит. — Мне не хватит! — кричит сидящий на полу Макс — и дело не в недостатке мебели, это его личный сознательный выбор, он подчеркивает это несколько раз. — Разлей еще, пожалуйста. Антон смотрит на ребят — на компанию, похожую на семью, где каждый занимается своим делом и играет важную роль в жизнях друг друга; ему становится вдруг так хорошо и легко, накатывает приятное блаженство. За последние месяцы Антону в принципе становится дышать легче — сразу после того, как вопросы с Арсением оказываются решены. Происходит это далеко не сразу — заново общаться они начинают осторожно, обнюхивают друг друга, как настороженные дворовые псы, будто и не было прошлой близости. Хотя это ложь — если бы не запас доверия, которое они сберегли с первых дней, Арсений, наверное, в принципе бы не ввязался в эту историю, а Антон не нашел бы в себе силы открыться настолько сильно. Хотя превращений теперь почти и не происходит. Антон так и не знает, было ли дело в пресловутом переизбытке эмоций, в фазе Луны, состоянии организма или в чем угодно еще — сколько бы он ни копался, так и не находит ответа. И Арсений, между учебой и работой рыскающий по всему интернету, не преуспевает тоже. Где-то в глубинах даркнета они находят единственный форум про необычных оборотней, смеются над тем, что бывают обычные, и перерывают многие килобайты историй, каждая из которых глупее другой. Там и проклятья, и бабки-ведьмы, и заговоры после неудачных отношений. Арсений спрашивает даже, были ли у Антона мстительные бывшие, и Шаст вспоминает единственную — Нину, но это звучит как параноидальный бред. С другой стороны, превращения начинаются как раз в тот момент, когда Нина безосновательно подозревает его в измене, но они не общаются уже много лет, и сейчас Антон не может написать ей с вопросом, не причастна ли она к проклятию, лежащему на его жизни. Зато Арсений проявляет прямо-таки чудеса принятия — переезжает в Антонову квартиру, но сохраняет за собой место в общаге на случай, если что-то пойдет не так (что именно и почему должно пойти не так — Антон не уточняет); перестает тупо шутить на тему рыбы и молча сообщает, когда появляется неприятный запах, вместо того, чтобы с пыхтением зажимать нос — что поделаешь, биологическая особенность. Антон каждый раз вздрагивает — нюх у Арса хороший, он может в прямом смысле предсказывать катастрофы, но ничего не происходит. Он перекидывается только один раз — не по своей воле, и это, кажется, не связано ни с эмоциями, ни с чем-либо еще. Просто в одну секунду стоит, чистит картошку для фасолевого супа, который в его исполнении всегда получается супом-пюре — и вдруг плюхается плавниками оземь. Вот так просто, без боли, без объявления войны — а Арсений, услышав звук, несется из туалета буквально со спущенными штанами и прет его в ванную с таким напором, будто иначе они оба умрут через три секунды. Футболка с надписью «уберите рыбу» в тот раз насквозь пропитывается грязью и характерной вонью, так что ее приходится выкинуть — Антон шутит, мол, последнее превращение было запланировано мирозданием, чтобы ее уничтожить, на что Арсений упрямо заказывает новую — но заказ теряется на почте, статус «выдан» появляется в день, когда Арсения в принципе нет в городе, и две тысячи рублей вместе с сотнями нервных клеток отправляются сотрудникам почты России. Антон, узнав об этом, смеется так громко, что подросший котяра выпрыгивает из полюбившегося кресла и уносится в коридор, а Арсений закатывает глаза — и больше не пробует. — Это потому что ты из своей жизни уже хрен куда уберешь рыбу, — говорит тогда Шаст, чмокая Арса в нос, — но если захочешь футболку с признанием в любви рыбе, то я не то что закажу, я ее лично тебе нарисую. — С твоим художественным талантом получится, что я люблю хуи, потому что то, как ты рисуешь рыбу… — ворчит Арсений, на что Антон ржет еще сильнее. — Это тоже правда, — припечатывает он, и разговор оказывается закрыт. Антон поначалу не боится, но опасается таких споров — кажется, что Арсений ради него идет на такие жертвы, что с ним нельзя спорить дальше — нужно целовать в задницу и всячески помогать, раз уж все так получается. Но любить — не значит класть себя на алтарь имени другого человека, а помимо тунцовых дел у них оказывается достаточно разногласий — чисто бытовых, из разряда незакрытых дверец на кухне, стирки вещей вместе или отдельно и того, какой стороной должна висеть туалетная бумага. И приходится постепенно разбираться с каждым из них. — Кстати, Арс, у тебя же нет клички? — спрашивает Макс, когда все единогласно перетекают на теплый пол — так уютнее; Белый прочно обосновывается на коленях у Крида, и тот с нежностью почесывает пушистое пузо. — Клички у собак, — фыркает Арсений; попытки привязать его к какому-то прозвищу случаются слишком часто, и, кажется, только Антон понимает, как это на самом деле его раздражает. — И у вас, ребята, без обид. Но если я однажды превращусь в рыбу, обязательно сообщи. — Думаешь, это передается половым путем? — ржет Эд, дотягивается, чтобы хлопнуть Арсения по плечу. — Ты бы тогда сто лет уже был булкой, — поддевает Егор, — а ты не булка, ты просто глупый, как булка, это разные вещи. — Зато, как настоящая утка, всегда прилетаю на батоны! Антон смеется себе под нос, и Арсений, будто реагируя, тут же поглаживает его по колену; кот, фыркнув, перебирается к нему в ноги — и жизнь выглядит чертовски прекрасной.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

— Да давай уже, ныряй, че ты? — кричит Арсений, стоя по колено в воде, и Антон, поежившись, потирает плечи. — Легко сказать, трудно сделать! — вопит еще громче; сердце заходится в тревожном стуке. — Да прикол же, будем как Флиппер и Лопака! Или ссышь? — Ссышь у нас ты, причем все время! — возмущается Шаст. — Просто, ну… Просто… Аргументов не находится. Нежелание — нет ведь, неправда, он на самом деле не против; в конце концов, весь мир — один большой прикол, и почему бы не оправдать эту мысль снова? Вот только что-то внутри все равно неприятно колется, заставляя тревожиться за успех сумасшедшей затеи. — Может, я вообще не смогу! — кричит он через все эти несколько бесконечных метров; река чистая, теплая, но безлюдная — какой-то пафосный курорт, где у каждого домика — свой кусок пляжа, и в четверг днем у них нет соседей, так что и страх быть застуканным исчезает. Зато живут и процветают другие страхи. — Может, все это было только для того, чтобы я тебя встретил! Или ты меня исцелил от этой хвори своей любовью, и я разучился! Полгода прошло, Арс, я… не умею? — Бери свой чешуйчатый зад и кидай его в воду, или к ночи он окажется на сковородке! — Я думал, ты скажешь, что к вечеру его трахнешь, — ворчит Антон, заметно понижая тон, но его слышат. — А это — если ты скажешь, что хочешь, мой хороший! Антон фыркает; вода стелется по щиколоткам, обволакивает мягко, но с напором — зовет. Хотя он не чувствует никакой мифической связи, не чувствует потребности быть в рыбьей форме и все так же ненавидит выезжать на водоемы. Из всех разновидностей бесполезных пьяных тусовок, прибрежные — его нелюбимый сорт; грязно, липко, с комарами, еще и небезопасно. Сколько всплывает в новостных сводках историй о том, как некто вечно молодой, вечно пьяный, навечно остается на дне озер? Но Шаст — не дурак, а еще он тунец, так что вряд ли сможет утонуть; если только вовремя не сообразит или не сможет превратиться, и здесь становится даже интересно — есть ли в его организме на такой случай опция экстренного становления рыбой? В конце концов, должно быть хоть что-то полезное? А у него пока — сплошные баги и ни одной фичи. — Хрен с тобой! — сдается он, перекрикивает плеск волн. — Но если я навсегда останусь рыбой, будешь приходить к берегу, чипсы закидывать. Понял? — Понял, хотя уверен, что этого не произойдет. Давай до того берега? Антон щурится; на том берегу, буквально через несколько метров — крохотный выступ, полуостров в миниатюре, на котором растет роскошная ива. Ветки раскидываются в воду, поглаживают песчаный берег — если бы Шаст был поэтом, написал бы стихотворение, но может только пялиться с невысказанным куцым «красиво». — Я доплыву быстрее, так что забирай фору! Арсений смеется, бормочет что-то про неспортивность — но кивает, с головой уходит под воду, поднимая фонтан брызг. У Антона есть, по прогнозам, секунд двадцать, прежде чем у него сопрет дыхание, и он вырвется на поверхность. Это не соревнование — но Антон соревнуется, причем ощущает себя как на самом главном старте в карьере каждого оборотня, хотя обойти его некому. Он моргает чаще, сосредотачивается на одной точке — там, где вода переходит в берег; становится почему-то легко — и наконец пропадает страх. Антон становится рыбой — и впервые, наверное, даже внутренне не сопротивляется этому. В голове скачет единственная мысль: не этого ли хотел Арсений, не планировал ли сеанс психотерапии и принятия, когда согласился поехать в отпуск? И как так вышло, что Арс, по сути, пинался, но принял его рыбью форму раньше, чем это смог сделать сам Шастун? Ответ на последний вопрос кажется элементарным: у Арсения с этим меньше проблем, потому что его задевает по касательной. Да, приходится смириться, но не он падает от внезапного превращения, не он стаскивает его в аквариум каждые выходные, пока Антоново тело объявляет ему войну. «Зато он сам хочет увидеть тебя таким» — напоминает подсознание, и Антон, хоть и не умеет в тунцовой форме, внутренне широко улыбается. Арсения он находит ближе к берегу — и не сразу понимает, что это не очередная коряга, а тонущая в песке нога. Антон тормозит, как умеет, — он уже не рыба, а гоночный болид, срезающий пространство перед собой, — но все равно задевает Арсову щиколотку плавником — и нога дергается, делает шаг назад, почти исчезает. Зато всколыхивается страх — неужели он сделал что-то не так, а Арсений не такой уж принимающий, каким показался? Но Арс возвращается почти сразу. Встает ближе, так что воды ему оказывается почти по пояс — чертовски мало для нормальной рыбы, в самый раз для Антона, который доверчиво подплывает ближе. Он не строит иллюзий на свой счет; тунец — некрасивый, да и вряд ли хоть какую-то рыбу можно назвать красивой с человеческой точки зрения. Возможно, какую-нибудь декоративную аквариумную мелочь — Антон мог бы сгрызать таких одним зубом. Правда, когда Арсений тянется ладонью к его боку, поглаживая чешуйки, Антон все равно ощущает себя крохотной милой рыбкой, которую держат в ладошках на фотографии для «Пинтерест». Как же нелепо — романтика витает в воздухе; Антон — гребаный тунец, он не может поднять взгляда, да и вообще ничего не может, кроме как, неаккуратно вильнув хвостом, дернуться, почти закопавшись носом в песок. Рыбье тело ему чужое, и, как ни старайся принять себя, без должной практики вряд ли получится плавать нормально — а практики не будет; он же не может записаться в бассейн на третью дорожку на имя Антона Андреевича «сука, там рыба в воде» Шастуна. Или Шастунца. Но любовь — это не что-то подвластное обстоятельствам, ее создаем мы сами, и Антон создает — как может, поглаживая Арсения плавником. А потом тот выходит из воды, вновь пропадая из виду, и приходится собрать остатки моральных сил, чтобы снова стать человеком. — Больше — никогда, — решительно заявляет он, плюхаясь рядом с Арсением под иву. — Опыт на миллион. Есть какая-то несправедливость в том, что шорты все равно намокают, хотя они, по сути, не касались воды. Если Антон что-то понимает в законах физики, то это не должно так работать — а если еще точнее, то ничто в его жизни вообще не должно существовать. Но превращения, которые он привыкает называть проклятием, существуют, одежда мокнет — спасибо, что после возвращается на место. Один плюс на один минус. — Больше и не надо, — легко соглашается Арсений. — Это как крюк в жопе: один раз посмотреть — прикольно, больше — для извращенцев. Хотя ты несомненно прекрасен в рыбьей форме. — Какой же ты пиздун, Арс, какой же ты пиздун! — Антон фыркает. — Хотя нам всем везет, что я хоть и тунец, но, сука, не самый большой. Ты видел, какими они бывают? Типа… Один раз превратиться в такого у себя дома — и все, пизда котенку. Причем сейчас — в прямом смысле. — Потому что вселенная не посылает нам испытаний, которые мы не в силах преодолеть, — назидательно говорит Арс и чмокает его в нос.