Крючком под жабры

Антон появляется в Арсовой жизни внезапно — и еще внезапнее укрепляется, встраивается в самый центр подсознания, то и дело выплывая наружу радужными бензиновыми пятнами. Иногда Арсению кажется, что они подходят друг другу, как две детальки «Лего» или как палочки в «Тетрисе», только они ничего не стирают, кроме сомнений и страхов; иногда — что Антон — надоедливый бычий цепень, нелегально присосавшийся изнутри и тянущий из него все силы. Хотя Антон не то чтобы тянет силы — но с ним их тратится больше, потому что наконец приходится жить — не от кровати до магазина и от работы до универа, а по-настоящему — ходить куда-то, реагировать на события, верить в лучшее будущее. Хотя о будущем Арсений не думает — незачем. Кажется, Антон считает его интеллигентом — зовет то на выставку, то в театр, то в кино, но не то, где русские комедии перемежаются с нелогичной супергероикой, а в какое-то авторское, необычное, чтобы показ раз в три месяца на другом конце города, желательно — с субтитрами. Так, Арсений выясняет, что его английский не так хорош, как Антонов — тот каждое лето мотается в Европу и занимается с репетиторами, поэтому разбирает беглую речь куда лучше; зато Антон в тот день не отлипает от его уха, надиктовывая неточный, но перевод, а кое-где просто складывая происходящее из деталек. От его красочных «вон тот чел сказал, что убьет этого чела, а та девка назвала его мудаком, ну, не дословно, но смысл такой» Арсению хочется то смеяться, то плакать, и он по-человечески счастлив, что в зале кроме них еще три с половиной человека, и те на первых рядах. В один из дней они едут в автомобильный кинотеатр — тогда на Москву обрушивается неожиданный снегопад, и если экран оказывается защищен козырьком, то «Тахо» прилично заносит — мощный внедорожник буксует на выезде, и удивительно, как за три часа на город выпадает месячная норма осадков. Арсений ощущает себя тем самым «Тахо» — сильный, но краснеет и кое-как выбирается из неловких моментов, которых тоже оказывается порядочно. Антон не давит — честь ему и хвала; после того разговора у Иры не меняется ровным счетом ничего, разве что Антонов взгляд иногда становится щенячьим, выжидающим будто — хочет, но молчит, и Арсений ему благодарен. Поначалу он напрягается, видя, как Шаст берет билеты на ряды для поцелуев, приглашает в неприлично дорогие рестораны, где они сидят за шторкой, отделенные от всего мира, и даже заходит в туалет следом — в плохом порно это было бы зачином для секса прямо на грязной раковине, но намеков не происходит, и Арса потихоньку отпускает. Стереотипы ломаются, буквально трещат по швам: сначала Антон не упоминает про секс, даже за руку берет с трудом, будто преодолевая смущение и поначалу спрашивая даже о такой малости; потом они приходят ужинать очередной авторской ерундой, которая оказывается мерзкой, вяжущей рот жижей, и Антон без вопросов уводит его в «KFC авто», где они сгрызают по два бургера на каждого. А когда Арсений уезжает к родителям на Новый год, — жалуется, плюется, но едет, потому что «мы ведь семья», даже если они не общаются толком, а все интересы отца сводятся к тому, не стал ли он наконец нормальным, — Антон подбадривает его фотками — не жопы или члена, а встреченных на улице котят. Когда он однажды присылает кружочек в телеграме с очередным подвальным котом и пишет, что забрал Сашу домой, у Арсения трещит по швам сердце. Он соглашается даже на звонок — с видео, чтобы посмотреть, как у ребенка берут анализы и обтирают пузико крошечными салфетками, пока Антон на заднем фоне рассказывает, что Саша он, потому что Белый, как в «Бригаде». Арсений умалчивает, что по такой логике логичнее было бы взять черного — был бы поэт серебряного века, а не какая-то шпана. В какой-то момент для Арсения оказывается важнее быть с Антоном, чем душнить на Антона, и это пугает. Хотя с Антоном в прямом смысле этого слова он не оказывается — они просто вплавляются в жизни друг друга, пытаются поддерживать, даже если все валится из рук, как тот дурацкий слизняк в баночке, с которым играли в детстве, течет сквозь пальцы, еще и пахнет химозным красителем. Арсений сам не замечает, как рассказывает про работу, наплевав, что богатенький мальчик может ткнуть в него пальцем и посмеяться; и про отца рассказывает тоже — в истерике и раздрае, когда заебывает настолько, что хочется кричать в небо с вопросом, какого хера. Антон в ответ делится своим — будто извиняясь, мол, прости, что мой папа такой хороший, почти идеальный. «Чиновники едят мясо, а я капусту, а в среднем мы едим голубцы» — думает тогда Арсений, но не ворчит; никто ведь не виноват. Зато так удобно оказывается доверительно ткнуться в плечо и предложить посидеть еще, если ехать домой совсем не хочется. Антон поселяется в общаге — не насовсем, но заходит так часто, что комендантша признает его на своей территории и уже не спешит облаивать, когда видит на горизонте; только шутит беззлобно, что он со своей кучей колец рискует притянуться к металлоискателю, а кто отдирать будет — это уже не ее забота. Арсений тогда шутит, что отдирать Антона — уже его дело, и они в шутку обсуждают, кто кого ебать будет; впервые это не страшно, а просто смешно — тем более, сразу после этого Антон, скидывая огромные зимние кроссовки на пороге комнаты, спрашивает: — Можно я тебя обниму? — Ну ты, конечно, ебырь-террорист, — фыркает Арсений, утыкаясь лбом в чужое плечо. И все-таки Арс привыкает — к манере общения, к поведению, к любимым Антоновым стикерам с непонятными белыми человечками, радостно вскидывающими вверх руки-палочки; даже к тому, как тот в сложные дни присылает мем с гламурным жуком-навозником, который кричит «Давай, давай!». Когда они разъезжаются на новогодние праздники, Арсений просит о встрече первым — наплевав на надвигающиеся экзамены; килотонны билетов ждут в комнате, распечатанные для лучшего понимания, вот только сложно понять то, что даже не открывал. А теперь Антон, дурак, топчется у витрины, разве что носом в нее не жмется, но внутрь не заходит — про них и так сплетничают. Бебур говорит как-то, что есть в них нечто, выдающее огромную нежность — друзья так не дружат; Арсения прошибает одновременно и неловкостью, и страхом, что кто-то злой это заметит тоже. — Привет, — выдыхает Шастун в морозный воздух, когда Арс наконец выходит — выползает — из торгового зала через черный ход; внутри суетятся, готовятся к ночной смене коллеги. — Ты как щеночек, которого у дверей привязали. — Арсений не может не отзеркалить улыбку — пугающая история; остается только включить песню «Не влюбляйся», и то будет поздно. — Едем? В этом вопросе у них относительное равноправие — в гости ходят то к Арсению, то к Антону, и Шаст старательно делает вид, что его пентхаус и комната в общаге находятся на одном уровне комфорта. — К тебе или ко мне, крошка? — смеется Антон, но тут же добавляет с серьезным видом: — Ладно, шучу. Ко мне, конечно, там мелочь растет буквально по секундам. — Ну да, не приедем — глядишь, пропустим первый шаг или первое слово нашего малыша. — Самое главное здесь — это то, что малыш — наш. Арсений плавится снова. У него в принципе в сухом остатке — слишком много чувств. Он не знает, кто и как определяет это «слишком», но уверен, что оно — да. Потому что Антон сажает его на пассажирское, открывает дверь и сам пристегивает ремнями. — Заботишься? — спрашивает Арс со смешком. — А у тебя есть пять тысяч на штраф? — парирует Антон и тычет его пальцем в нос. — Заедем в «Мак» по дороге? — Судя по твоему поведению, мне купят Хэппи Мил. — И игрушку эту крохотулечную! Арсений понимает, что хочет поцеловать Антона, где-то в пробке на севере Москвы, когда тот подгрызает картошку из промаслившегося пакета и качает головой, подпевая Дуа Липе — четко, с выражением, проговаривая каждую букву. У Арса в руке чизбургер, с которого на джинсы падает капля кетчупа, в ногах — рюкзак с книгами, которые можно легально брать почитать с работы, голова чугунная из-за накопившегося недосыпа; под глазами наверняка залегают круги. Ничто из этого не тянет на романтическую обстановку, но Арсений все равно рассыпается на десятки крошечных сердечек, разве что не пищит от счастья, когда Антон тянет руку через широкий подлокотник и касается его пальцев своими. Он откидывает солнцезащитный козырек, вглядывается в широкое зеркало; внешний вид далек от идеала. А чего еще ждать, если отработал двенадцать часов на ногах? — Красивый, Арс, — мягко улыбается Антон, — ты всегда красивый. Арсений так и пялится в это зеркало — смотреть куда-то еще нет сил. — Я хочу тебя целовать, — выпаливает, потому что, кажется, иначе мысль разорвет его изнутри; и именно «целовать», без «по», потому что не один раз, а постоянно — ну, хоть с какой-то периодичностью. — Не шути так, — серьезно отвечает Антон, — или шути, но не когда мы куда-то едем. Я не планировал подавиться картошкой. — Извини, но я не шучу. — Надеюсь, ты извиняешься за картошку? Арсений качает головой, но так ничего и не отвечает. У них вообще, кажется, ничего не меняется — не висит в воздухе невыносимое напряжение, о котором пишут в женских романах, в животе не порхают бабочки, не танцуют слоны и не взрываются крохотные бомбочки. Арсений подозревает, что в таких историях нет ни капли правды — или, что вернее, у каждого она своя; его не пробивает вдруг на эмоции — эмоции уже были, причем яркие, цветными каплями стекающие в самое сердце. Антон раскрашивает жизнь — и даже не замечает. Смешной. И дело ведь не в деньгах, не в машине, не в двухэтажной квартире с лоджией, с которой видно небо. Они болтают о чем-то — Антон рассказывает о дипломе, предлагает заехать в продуктовый, если Арс хочет остаться на ночь — и в этом снова нет очевидной пошлости; Антон, вероятно, думает о чем-то вроде раннего подъема, о том, что ночные автобусы в Москве неудобные, об играх с котенком и давнем предложении пересмотреть «Сумерки» на большом экране; Арсений тогда почему-то умиляется тому факту, что Антон хочет не посмотреть впервые, а именно повторить этот опыт — уникальная вещь, культовое произведение, десять из десяти. Не может не быть милым парень, который всю дорогу болеет за Джейкоба. «Но он буквально огромная теплая псина!» и «Безопасность — это сексуально» — два кита, на которых держится Антонова аргументация, хотя Арсений, в сущности, и не спорит. Они заходят в «Азбуку вкуса» у дома, где он скользит глазами по ценникам, пытаясь не вглядываться. К черту — Антон сам выбирает, на что тратить деньги, и всякий раз приходить от этого в ужас бесполезно и утомительно. Арс держит эту мысль в голове, цепляется за нее крепко, хотя на шоколаде за полторы тысячи рублей его сердце все-таки дергается — и с воем падает куда-то вниз; уставший мозг подсказывает, что в гребаной плитке — его продукты на неделю, а то и больше, если повезет пробежаться по акциям. Антон легко достает из холодильника красное мясо по три тысячи за килограмм. Арсений сдается. «Главное — не поверить случайно, что это — твоя жизнь» — ядовито плюется подсознание, хотя Антон не то чтобы планирует сбежать, а деньги вообще волнуют в последнюю очередь. Свои и на жизнь — да, чужие — нет; у Арсения нет планов стать малышом при богатеньком дэдди — он для этого слишком умен и горд. Не для того ведь бежал от семьи, хотя те предлагали взять на обеспечение — взамен нужно было всего-то отказаться от половины себя. Антон не просит ничего. У Антона все просто: просто покупает кошачий корм, хотя месяц назад говорил, что не нужен ему дома дурацкий комок шерсти, просто уходит на кухню, отбивает стейки, пока Арсений идет отмываться от тяжелого дня, а заодно и застирывать джинсы. Просто отдает свою одежду — и здесь у Арсения есть корыстный интерес; он почти наверняка знает, что толстовку не вернет. — У нас разницы в росте — три сантиметра, почему рукава длиннее на двадцать, — спрашивает, шлепая еще влажными босыми пятками по теплому кафелю. — Потому что это оверсайз. — Неожиданно оказывается, что Антон с широким ножом в руках — сексуально; из него получился бы хороший бандит, Арсений помнит даже подходящую куртку. — А что ты там говорил про поцелуи? Вот так просто, между делом; Арс уверен, что он может сейчас свернуть тему или ответить, что передумал — и ничего плохого не случится. Даже отношение Антона не станет хуже — тот вообще на проверку оказывается человеком легким, отпускающим несбывшиеся планы и не строящим лишних надежд. Арсений поначалу язвительно думает, что легко быть возвышенным, когда есть, где жить и на что покупать буржуйские продукты по оверпрайсу, а потом просто начинает это перенимать. Нет, Антон тоже бывает вредным, хмурым и даже злым; пару раз Арсений пугается выражения на его лице — оно темнеет, как перед штормом, и кажется, что челка — грозовое облако, из которого вот-вот ударит ливень. Антон в такие моменты затихает, бездумно водит пальцами по столу, хмурится и смотрит куда угодно, кроме самого Арса, но на вопросы отмахивается — нормально, мол, просто накатывает. Что именно накатывает и почему — Арсений так и не знает; робко предполагает, что это связано с проблемами, о которых говорила Ира — но догадки обрываются на середине пути, и волшебный клубок не выводит его к путеводному камню, а Арс и не лезет — не звали. Сейчас Антон почти светится — а может, это отражается свет духовки. Арсений в пару шагов оказывается рядом — даже слишком близко, вжимается щекой в плечо, как большой кот. Настоящий кот, крохотный и пушистый, как выплюнутый комок шерсти, сопит в корзинке в коридоре. — Говорил, что хочу тебя целовать, — улыбается расслабленно; оказывается, если в любой момент можешь отказаться, уходить как раз не хочется. Он ощущает себя диким зверьком, усаженным в клетку — вроде бы вокруг прутья, его кормят с ладошки, но стоит обернуться — и увидишь открытую дверь. Арсений взмахивает хвостом, дергает ухом — и остается в тепле. — Сейчас? — спрашивает Антон тише и, видимо, прочитав что-то в Арсеньевском взгляде, добавляет, будто оправдываясь: — Лучше уточнить, чем не уточнить. Всегда. — Когда мы будем трахаться, ты по сто раз будешь спрашивать, можно ли тебе тронуть мой член? Арс, опьяневший от наплыва эмоций, хихикает — кто бы мог подумать, что сурового и неприступного на первый взгляд человека будет так легко смутить. Но Антон не отвечает, а Арс не спрашивает больше — просто наступает носочками на чужие ноги, потому что где-то видел похожую сцену и решил, что это романтично, и вмазывается губами в Антонов рот — это больше напоминает аварийную ситуацию, они покачиваются и чуть не падают, прежде чем Антон притягивает его ближе за карман кенгурушки и целует уже по-настоящему. Арсений некстати вспоминает, что целоваться с курящим человеком — все равно что облизывать пепельницу; у него, кажется, не было курящих партнеров, если не считать Эда, которому он позорно проигрывает спор и вынужден сосаться прямо в универе, но Арсений не согласен. Шаст пахнет булочкой с корицей — и на вкус такой же, и на ощупь — сладкий и мягкий, с зарумяненными щеками. Приятно. Тепло. Так удобно тереться носами и коротко чмокать снова, пока Антон не начинает ворчать, что им еще готовить ужин. — Так мы… встречаемся? — спрашивает Арсений, вертясь поблизости, как крохотная юла. Если бы в день их знакомства ему сказали, что он задаст этот вопрос Антону Шастуну — Арсений закатил бы глаза и вышел бы из комнаты — и однозначно совершил бы ошибку. Но сейчас он выжидающе и хитро косится на Антона, который вертится между столешницами в фартуке с пандой, и внутри все замирает. Арсений не волнушка, но он волнуется — и на месте замереть не может. — А ты хочешь? — в свою очередь спрашивает Антон. — А ты? — А я первый спросил! Стоит зазеваться — и Шастун подкрадывается со спины, запускает руки в широкий карман на Арсовом животе, и уже почему-то не думается ни про недостатки тела, ни о том, что стул, на котором Арсений крутится, стоит наверняка больше, чем его полугодовой доход. — Ла-а-а-а-адно, — тянет Арс так медленно, будто его переключают на скорость в половину обычной, — мы встречаемся. Точка. Факт. Все решено, мама, я гей. — Арсений — не Остап, но его определенно несет. — А что мы скажем Ире? — Я думал, этот вопрос уже решен. Антонов голос хмурится и тяжелеет. — Нет, я в том смысле, что она же нас застебет. А Эд? Он вообще ебнется, я не говорил ему об этом! — Я тоже не говорил. — Арсений физически ощущает, как стоящий за спиной Антон задерживает дыхание и снова судорожно выдыхает, когда оказывается, что над ними не нависает серьезных драм. — Но он сам догадался, причем еще когда мы встретились в первый раз. Спрашивал, как я планирую тебя склеить. — Да? А ты что? — А я говорил, что у меня слишком дохера дел в жизни, чтобы тратить время на полноценные отношения. Дурак был. — Ты еще говорил, что не заведешь кота, — поддевает Арс, запуская руку в карман и сплетая Антоновы пальцы со своими. — Одно и то же, Арс, одно и то же. Антон легонько чмокает его в макушку, прежде чем вернуться к плите, и это ощущается так правильно и привычно, что становится страшно. И, наверное, так и должно быть — их мир не рушится, ничего не строится заново; они просто добавляют кирпичик в устойчивый фундамент уже имеющихся отношений — достроенная комнатка, приятный бонус, но не основа, потому что держатся они в первую очередь на дружбе. Правда, когда Антон ведет его не в спальню, а в гостиную, и усаживает смотреть фильм на неразложенном диване, а на вопрос о том, действительно ли они планируют, ну, смотреть, а не по-подростковому неловко лезть ладонями друг к другу в штаны, щурится и отвечает, что впереди два фильма, Арсений думает не о дружеском кинопоказе. Его начинают раздражать «Сумерки» — и это уже серьезный симптом. Когда Белла впервые встречает Эдварда, Арсова ладонь контрабандой скользит под чужую футболку и ложится на мягкое пузико; когда Элис грациозно выносит поднос — рука ползет выше, замирая где-то на середине груди. Ткань натягивается, Антон ерзает, но молчит. Арсеньевы пальцы, поднявшись до шеи, выныривают из-под ворота. — Мы сегодня не досмотрим, да? — спрашивает наконец Шаст и ехидно уточняет: — Может, уже снять футболку? — Нет, мне нравится именно так, — с детской капризностью заявляет Арс, — но фильм я действительно не смотрю. И все-таки никто телевизор не выключает — Арсений краем уха слышит, как Эдвард сначала отвергает Беллу, потом они сходятся снова, и все это под эгидой неизвестного грязного секрета. Неприятно. Арсений любит этот гребаный фильм, хотя он, безусловно, из категории guilty pleasure, но все равно напрягается, когда начинает анализировать. Ошибка новичка — не нужно думать слишком много, когда смотришь какую-то культовую хрень, иначе может оказаться, что слово «хрень» в словосочетании все-таки важнее культовости. — Мог бы сразу рассказать, — ворчит Арс, когда Эдвард утаскивает Беллу вглубь леса и начинает мучить загадками, — вот к чему все это? Что изменится, если она скажет? Он что, блин, учитель, и нужно, чтобы дети сами угадали тему урока? Антоново плечо под щекой Арса дергается, он усаживается повыше, водит пальцем по Арсовой ладони, которая лежит где-то на животе; в целом они похожи на сплошной ком нежности и любви — хотя о любви говорить еще рано, и Арсений старается даже не думать. Незачем портить чудо попыткой найти для него слова. — Я думаю, он хочет, чтобы она поверила. Пока сам доходишь до информации, она как-то укладывается в голове, а если вот так прийти и сказать, типа, я вампир — и что? И девчонка вызывает скорую психиатрическую бригаду, молодец, ты выиграл. Нельзя же так. — А врать — можно? — хмурится Арс; он и сам ощущает свою картину мира наивной, детской, на уровне вопроса о том, почему люди не могут любить друг друга вечно, а папа уходит от мамы к тете Маше из соседней квартиры. — У нее не будет ощущения наебалова? Прикинь, от тебя скрыли целый, блин, вампиризм! — Если бы ты не сказал, что ты вампир, я бы не обиделся. Я бы подумал, что тебе просто сложно сказать такое — это же логично. Уже после стадий, где мы идем проверяться к наркологу, конечно. — Я больше похож на наркомана, чем на вампира? — по-доброму хихикает Арсений. — Кто угодно больше похож на наркомана, чем на вампира. Ты же когда видишь бомжа на вокзале, не думаешь, что это принц Чарминг, а когда видишь лягушку на болоте… — Я понял, понял. — Арс морщит нос; ладонь на чужом животе замирает, и все становится вдруг как-то очень серьезно, будто кто-то из них действительно может стать вампиром. — Но если вдруг такое уже случилось, кому-то же нужно сказать, иначе совсем ебнешься. И если не любимому человеку, то кому? — Тому, кого не страшно потерять, — легко говорит Антон. — Или, например, кто-то может узнать случайно, и тебе не придется подбирать слова и гадать, как это вообще провернуть, но при этом жить будет легче. — Если этот случайно узнавший не сдаст тебя в цирк на опыты. — На опыты может сдать и любимый. Мало ли, кого мы называем близкими. Не могу себе представить, но, наверное, это еще больнее: прикинь, ты говоришь кому-то, что живешь двести тысяч лет и сосешь кровь, а он тебя продает. — Если ты вампир, вряд ли кто-то тебя удержит. — Арсений задумывается даже, восковой куклой застывает на чужой груди; сердце внутри колотится быстро и тяжело. — Я бы, может, хотел быть вампиром. — Много кто хотел бы, но жизнь несправедлива, и, загадав желание быть бессмертным волшебным существом, ты можешь проснуться каким-нибудь оборотнем, причем не волком, а, например, черепахой. Живешь триста лет, при этом панцирь в дверь не пролезает, и это нифига не романтично. Будь Эдвард черепахой, Белла бы не думала ни секунды. — Я бы тебя не бросил, если бы ты был черепахой, — улыбается Арс и чмокает кончик чужого носа. — Приятно слышать. — Но волк все-таки прикольнее, — добавляет уже в Антоновы губы, трется носом о щеку в приступе накатившей ласки; хочется быть котенком, которого укладывают пузом вверх, чешут и, ладно, пусть даже щекочут, но не разрывают тактильный контакт. — А Ира когда вернется? Этот вопрос звенит на подкорке — как в подростковые времена, когда нужно было успеть натискаться до возвращения мамы. Движения тогда были резче, шаги — шире, будто в запасе всегда оставался лишь день; иногда так и было — конфликты взрывались внутри компаний крошечными ядерными бомбами, и тот, кто был близок, назавтра мог оказаться по ту сторону баррикад. Ненадежно, грустно, зачастую — больно; Арсений помнит, как проходился по нему каждый такой удар, как отбрасывало ударной волной, оставляя внутри выбоины-засечки. Арсений так больше не хочет. — Она утром придет, — отвечает Антон, косится на него сбоку, — а что, думаешь, не застукают ли? Если что, кстати, я ее не выгонял, просто так совпало. — И ты не думал ни о чем лишнем? — А что мы называем лишним? Арсению впервые за долгое время комфортно быть таким — дурашливым, игривым, смешным; он понимает, что флирт получается резким, реплики — резиновыми, как розоватые пузыри жвачки в рекламе, а сам он — нелепым олененком, впервые встающим на крохотные копытца. Непривычно — сколько он закрывался на все замки, даже для Эда в его сердце оставались недоступные комнаты; есть они и для Антона — но чувствуется, что это лишь вопрос времени, а не вынужденная осторожность. Он смелеет, перебирается на Антоновы колени — садится спиной к экрану, будто до этого собирался что-то смотреть; Каллены болтают на ухо разномастными голосами. Слышится песня «Muse» — ее Арс подростком знал как «ну, та, где в бейсбол играют». Арсений вжимается носом в чужой висок, осторожно целует, сползая ниже и ниже. — Малыш, ты решил съесть меня с потрохами? — спрашивает Антон со смешком, но ладони на Арсову талию все-таки опускает, легко ныряет под собственную толстовку; большие пальцы ложатся на выпуклые позвонки. — Скажи, когда остановиться. — Это я хотел сказать! — возмущается картинно, подставляет губы под поцелуй. — Серьезно, если что — тормози, а то я немного без тормозов. Или обозначь, куда мы сегодня идем, с дальнейшей возможностью обжалования. Если ты хочешь пойти спать… — Вообще не хочу. Арсений удивляется сам себе — в здравом уме и твердой памяти запускает ладони под Антонову футболку, тянется сразу к груди, покачивается вперед, проходясь бедрами по паху. Внутри колотится, переворачивается, тычась в самое сердце, осознание того, как близко они подбираются друг к другу. Физически и морально — и хочется сыпать пафосными фразами про два столкнувшихся мира; две планеты, такие разные, но совпадающие удивительно во многом; две вселенных, сливающихся в одну. Арсению бы работать свадебным регистратором — у него весь мозг засран цитатами про корабли любви, плывущие по морю жизни, и сам он плывет, как этот корабль — спасибо, что не «Титаник». Антон спрашивает обо всем: можно ли трогать спину и как высоко, можно ли перейти на живот, можно ли снять шорты. Арс пытается отшутиться, мол, это ведь твои, на что Антон с серьезным видом поясняет, что это не имеет значения — активное согласие будет получено. — Согласие сегодня активнее, чем я, — бурчит Арсений, но все-таки привстает, чтобы помочь себя раздеть. Пол в Антоновой квартире теплый; когда они сползают на паркет, на котором лежит круглый пушистый ковер, Арсений сначала шутит, что под ним будто жгут костры, и только через секунду понимает, что почти так и есть — рядом с выключателем светится в полутьме регулятор температуры. Через толстый ворс лопатки пробирает теплом — не как от бани или сауны, а тоньше, но глубже, до самого позвоночника. Уютно. И Антон уютный — хаотично охватывающий его тело поцелуями, щекочущий отросшей челкой. Арсению кажется, что он может назвать это место домом — и даже цены на элитную недвижимость не мешают. Впрочем, если Антон наутро переедет в соседнюю комнату в общаге, она станет домом тоже. — Принцесса на горошине, — шутит Шастун, когда Арс кривится от попавшего под лопатку пульта; где-то там, наверху, фильм сменяется на «Новолуние», начинается драма, Белла падает на стекло; Антон атакует новой порцией разрешений: а можно поцеловать в живот? А если я положу руку сюда? А выше? Ниже? — Тох, все можно, — говорит наконец Арсений, максимально выделяя голосом слово «все», — честное слово. Антон шутит что-то про честное пионерское — спасибо, что не про тушение костра по-пионерски; хотя в нынешнем состоянии даже это не испортило бы настрой — а может, нашелся бы новый фетиш. Для Арсения весь мир — фетиш; он подозревает, что, если бы у него взяли анализ крови, там нашли бы что-то запрещенное — так сильно его размазывает. Когда Антон спрашивает, можно ли снять с него трусы, Арсений неромантично обещает запихнуть их ему в рот, если только он не перестанет уточнять каждый чих, а Шаст смеется и говорит, что, может, ему даже понравится. Арсений смотрит все больше в потолок — круговая композиция из ламп, интересное дизайнерское решение. Пальцы шарят по полу, врезаются в край ковра, мнут тяжелый неповоротливый материал. Запоздало накатывает смущение — не настолько, чтобы остановиться; Арсений для этого слишком влюблен. Но все-таки он заглядывает в сосредоточенное Антоново лицо, хихикает, когда свободный край его футболки проходится по обнаженному животу, и спрашивает: — Ты точно хочешь? — Я? — Антон, кажется, удивляется. — С первого дня. — А я… Я хотел еще до знакомства! — Ага, а я — еще до рождения. Арс, тебе шесть лет? Потому что если да, я не буду тебя трахать. Арсений крошится — контраст между смешливым тоном и смыслом сказанного накрывает его с опозданием, бьется об сердце, как волны — о бетонный волнорез. Хотя у него внутри нет волнореза — а зря, Арс не отказался бы и от дамбы, только бы сдержать рвущиеся эмоций. Уголки глаз влажнеют — и он позорно вытирает их тыльной стороной ладони; не потому что стыдится — просто Антон начнет разбирательство, а ему так не хочется тормозить. Он представляет лицо Антона, когда после озвучит, что ревел в процессе, и становится почему-то очень смешно. Арс замирает в ожидании, и без того напряженный член дергается от неловкого прикосновения чужих пальцев — непривычно; его чертовски давно никто не касался. И он настраивается, ждет, толкается вперед, когда рука — почти сразу — исчезает; прикусывает язык — и тихо скулит, когда головки касается не палец, нет, что-то нежнее и мягче — губы, обхватывающие целиком, всасывающие самый кончик члена в приятный теплый вакуум. Происходящее ощущается сном — тем, после которого просыпаешься с лужей в трусах, только Арсений сейчас — воплощение мема «Вжух — и нет трусов». Антон, волшебник, тянется за его рукой, укладывает себе на затылок, и это, видимо, что-то вроде призыва командовать — Арсений чертовски благодарен, что общаются они именно так, потому что вынимать член изо рта не хочется совершенно. Он несмело путается пальцами в кудрях, направляя головку за левую щеку, и Антон как может облизывает вдоль щелки — Арсению ничуть не становится лучше. Он тихий — впервые, наверное, настолько, будто из него воздух высасывают, а сердце укладывают в отдельный пакетик, чтоб не мешалось. Зато болезненно остро ощущаются кончики чужих ногтей на бедрах, вдавливающие в ковер — Арс дергается, трется о ворс, и он кажется вдруг таким жестким, что на пояснице наверняка останутся полосы; кидает взгляд ниже — Антон старательно насаживается глоткой на член, пока на заднем плане Белла скандалит с кем-то, чьего имени Арсений уже не помнит. Становится вдруг почему-то обжигающе стыдно — легкие на выдохе обжигает, в паху потрескивает, как стабилизатор напряжения, только Арса стабилизировать нечем. Он жмурится, виляет бедрами — и в этот момент не переживает, что похож на кота, вытирающего задницу о ковер. Антон подтягивает его ближе, не давая сбежать, выбивая первый — и единственный — хриплый стон, который только умножает стыд. Арсений кончает тихо — только царапает зубами костяшки пальцев, будто в соседней комнате действительно кто-то есть — кто-то злой, кто может услышать и разогнать их по разным комнатам, а то и поставить в угол. Сперма стекает на живот, и Антон осторожно собирает ее языком. — Нужно не заляпать ковер, который стоит три миллиона? — фыркает Арс в тщетной надежде спрятаться в юморе от эмоций. — Этот ковер достался мне бесплатно, маме кто-то подарил, — говорит Шастун, чмокая его в пупок, и добавляет внезапно: — А я, кажется, начинаю тебя любить.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Когда Антон отказывается от ответного оргазма, аргументируя тем, что ему и так хватает эмоций, Арсений не возражает — вяло обещает возместить позже и засыпает, по ощущениям, еще до того, как его переносят на кровать. Антон — солнце, укрывает его одеялом, подтыкая уголок под пятки, чмокает в нос и предлагает надеть шорты. Арс отказывается, и тогда он просто оставляет одежду на полу у кровати — Арсений успевает заметить, как в капюшоне толстовки сворачивается котенок, прежде чем провалиться в спокойный сон. У Антона ему не снятся кошмары — эту мысль Арс ловит, когда просыпается в третьем часу ночи; на Антоновом запястье мигают индикатором часы, и так удобно провести по экрану, посмотреть время, а когда он краем глаза замечает на заставке котячий нос, то и вовсе плавится от любви — и наверняка переплавляется во что-то новое, сильнее и крепче, чем было до. Арсений влюблен — эта мысль накрывает его так внезапно, что на грудь будто плиту бетонную опускают, и он глотает губами воздух, пытаясь прийти в себя. Антон «я-твоя-заноза-в-заднице» Шастун сопит на соседней подушке, кудри у него совсем путаются, и так тяжело не пригладить их пальцами — Арсений отворачивается, только бы не подвергаться соблазну; будить Антона не хочется совершенно. «Я, кажется, начинаю тебя любить» — одна чертова фраза заевшей пластинкой царапает мозг, вынуждая задыхаться от всего сразу, и так трепетно колет сердце. Если бы Арсений верил в родство душ, то сейчас решил бы, что уже ее нашел. В следующий раз он просыпается от хлопка — и сквозь сон думает, что это, должно быть, возвращается Ира. Антон говорил, она должна прийти около шести; закрытые веки обжигает солнечным светом — не зашторенные на ночь окна превращаются в одну большую лупу, и приходится перевернуться на бок, потянуться ладонью на другую сторону кровати — Арсению вдруг становится одиноко, а теплое плечо под пальцами сделает утро в десять раз лучше. Он уже живет как герой романтической комедии — а значит, Антон должен проснуться с ним в одну секунду, а если нет — то встать раньше и пойти за кофе, на худой конец — лежать и быть готовым для поцелуев. Арсений скользит пальцами по простыни — и вздрагивает, когда пальцы натыкаются на что-то холодное. Скользкое. Колющее пальцы. Арсений откидывает одеяло — и пронзительно кричит. Он, честно, все еще ощущает себя персонажем фильма — но теперь плохого; какой-нибудь русской злой комедии, где сатира переходит грань и становится унижением. Потому что на кровати лежит, растянувшись во всю длину, рыба — Арсений не уверен, но, возможно, еще живая; или ему чудится, что выпуклые глаза движутся, сверлят его взглядом? Если бы он разбирался в рыбах, то сказал бы, кто это — но Арсений не знает; понимает только, что ему мерзко и неприятно. Он отползает на угол кровати; рыба хлопает хвостом, дергает плавниками, будто чего-то ждет, только у него ничего нет, ему нечего отдавать. — Анто-о-о-о-он! — вопит он, отходя к двери. — Шастун, твою мать, это твой ебаный дом, ты не мог уйти! У него внутри будто загружается операционная система — включаются одна за одной программы, выводя на экран полную картину. Цепочка складывается просто: Антон, болтающий о любви, вчера, и мерзкая рыбина в постели — сегодня. Противно. Случайностей быть не может — как, блять, это еще можно объяснить? Шел, споткнулся и уронил рыбу на кровать? Хотел сделать совместный завтрак и тащил добычу голыми руками? Вон, за окном Москва-река, а это — утренний улов? Антона хочется этой рыбой шлепнуть — но для начала нужно его найти. Арсений понимает, что полностью обнажен, только когда в спальню врывается Ира. Мозгу требуется еще время, чтобы понять, что девичья фигура на добрых тридцать сантиметров ниже Антона и с длинными волнистыми волосами — это не сам Антон; он подхватывает с пола шорты, двигаясь так, будто несчастная рыба может кинуться на него и сожрать, и торопливо натягивает на бедра, спотыкается, задевая тумбочку; груда колец с грохотом падает на пол. Грань абсурда преломляется там, где Арс понимает: Ире нет до него дела. Она мчится к кровати, подхватывает рыбу, и та понятливо застывает в ее руках — а может, просто умирает; но нет, Ира опускает ее в стоящий напротив кровати аквариум, и рыба, ударившись плавником о борт, быстро стабилизируется, принимает вертикальное положение. — Нормально? — спрашивает Кузнецова, и Арсений кивает, прежде чем понимает, что спрашивают не у него. Ира стучит пальцем по стеклу, а после — все-таки оборачивается и говорит: — Это не вопрос, это утверждение. Все нормально, Арс, ты только не пугайся. — Я не испугался, — врет он, — я охуел. Охуел и пиздец как расстроился. Я ебал это все в рот. Арсений знает: чем больше он ругается, тем сильнее его цепляет — а сейчас он и вовсе переходит с современного русского языка на русский матерный. Как же, сука, все это противно. — Ты только не делай поспешных выводов, ладно? — просит Ира, но это выше Арсовых сил. — Где Шастун? — спрашивает, как ему кажется, грозно, но получается тихо и грустно — будто мышь пищит. Так сильно не хочется верить в то, что все это — глупый розыгрыш. — Он не может сейчас с тобой увидеться, — отвечает Ира, а во взгляде у нее красной бегущей строкой — чувство вины, — он уехал. — Ложь. — Арс… — Извини, — горько усмехается он, — это должна делать не ты. К тебе — ноль претензий. Он собирает остатки достоинства, хотя в первую секунду кажется, что они остаются на том ковре, размазанные тонким слоем. В висках эхом бьется обидное: «повелся». Поверил. Смешной. Дурак. И где-то на задворках — тупая мысль о том, что у Антона для таких розыгрышей стоит целый, блять, аквариум. — Передай Шастуну, что мог бы быть пооригинальнее, — бросает напоследок — да так и выходит в чужой толстовке; остаток его одежды висит на батарее в ванной, и прямо сейчас Арсений до боли хочет, чтобы Антона действительно в доме не было. Просто мечтает — раз уж больше мечтать не о чем. Краем глаза он успевает заметить, как Ира садится на кровать — их с Антоном кровать, и Арс не уверен, кого именно подразумевает под «их». Сидит, смотря в одну точку, и наконец вздыхает. Арсений молчит. У него слова, кажется, собираются комом в горле, и нужно постараться, чтобы добраться до общаги и еще раз обдумать произошедшее — будто есть еще, как оправдать Антона за детский, нелепый, но такой обидный розыгрыш. Смешно, но происходящее настолько абсурдно, что с трудом получается злиться — зато под языком поселяется таблеточная горечь. На пороге Арсений улыбается котенку, который выходит его проводить, покачиваясь на тоненьких белых лапах, и жалобно мяучет, вставая на массивный Антонов кроссовок. — До встречи, — улыбается он, прежде чем захлопнуть дверь, хотя прямо сейчас не особенно в этом уверен.