Будет любовь (но привилегий и вполовину не столько)//There Will Be Love (Not Half as Much Privilege)

Оставь мольбы, ибо закон истекает кровью Сожги дотла все учения и отбрось подальше книги Малая власть, коей наделено слово, не даст И половины тех привилегий, что дарует меч

© из «Силы (или Господства) меча», английской кавалерской баллады

В первый раз, когда они ночевали в поле, всё это было почти как поход с палатками. Воняло паршиво — будто издали тянуло адом, — горло перехватывал топливный чад, чай кипятили на выхлопе, но всё равно это было захватывающе. Они собирались что-то изменить. Они были храбрыми и сильными. Правила были суровыми, но не про любезность и приличия. Их поддерживали палочкой и оружием, и никому из тех, кто их поддерживал, не было дела, пьёшь ли ты, куришь или отпускаешь похабные шуточки, лёжа в спальнике. А с правилами Гермиона всегда ладила; военный порядок и дисциплина дались ей достаточно легко. Эта радостная уверенность быстро растаяла. Неба было не разглядеть, звёзды скрывала какая-то смесь смога и ледяного тумана, ветер выл над степью, и, укладываясь, она мыслями уходила в другие места. Вой ветра над их лагерем будто уносил её к воспоминаниям, которым она не могла сопротивляться, которые так и не сумела по-настоящему оставить позади. На лёссовом плато, где под ними осыпалась огромная толща плодородной земли, под далёкий гром в воздухе, в то самое мгновение перед сном она мыслями вернулась в Алма-Ату. К тому мгновению, когда поняла: нет, ей нужны женщины, и именно в этом была настоящая причина её разрыва с Роном. К тому мгновению, когда, засыпая, она соскользнула в воспоминание о первом разе, когда это желание в ней проснулось. Слишком постыдным, чтобы когда-нибудь кому-нибудь рассказать. Чтобы признать, что именно тогда, когда боль была сильнее всего, когда тот нож оставил метку позора, которую она до сих пор любой ценой хотела скрывать, — из-за которой ей и теперь было так трудно заставить себя пойти с подругами в баню, — именно тогда она почувствовала жар тех бёдер на своём теле, такой сильный. Именно тогда увидела взгляд тех глаз — безумный, но почти нежный. Именно тогда она поняла, что её влечёт к женщинам: не потом, в каком-нибудь затрапезном стрип-клубе Алма-Аты, где она пыталась быть своей в доску среди новых друзей — маглов и волшебников, — а тогда, в худшую ночь своей жизни. И до сих пор кошмары возвращались от одной мысли, что теперь, оглядываясь назад, она видела ясно: даже в самый тёмный миг испытала к Беллатрикс Лестрейндж какое-то постыдное, унизительное, звериное влечение. Четыре года спустя она рассталась с Роном после той горькой, страшной ночи в Кишинёве. Она приняла себя. Но только на уровне рассудка: бла-бла, я лесбиянка, это генетика, я ничего не могу с этим поделать, это нормально. Втайне же она не собиралась ни по-настоящему принимать это, ни как-то с этим жить. Она металась в спальнике, ворочаясь с боку на бок, пока одна из подруг не подошла проверить, всё ли с ней в порядке. Кошмар был тот же, что и столько раз прежде. И отпускать его ей не хотелось. Она хотела умереть одна, но, может быть, вся в крови своих врагов. Для таких времён это был вполне подходящий настрой, не так ли? Надежды в мире осталось очень мало, и свою Гермиона берегла для будущего, в котором Волан-де-Морт не правит человечеством. А для себя самой? Жить или умереть — неважно. В ту ночь Гермиона всё равно так и не уснула. Ночью завязалось какое-то вражеское движение: резкая смесь заклятий, брошенных в темноте, вспышек магической энергии, рёва артиллерии и сухой дроби пулемёта. Ещё через час всех уже будили крики, приказы и звук подходящих резервов; танки гремели, как гром. В конце концов, шла война, и пока она хоть как-то разгребала всё у себя внутри настолько, чтобы орудовать палочкой на передовой, только это и имело значение.