Любящее сердце

Противный галстук-как же он жмёт шею! Неужели, думал Антон, папа не мог подождать, пока он переоденется из школьной формы в обычную одежду, и уже в ней поедет к Полине? А то ощущение, что он не в больницу, а на банкет приехал! Будто он сейчас сядет рядом с ней и будет важным голосом рассказывать про "куртуазность", мол, неделю назад ты сбежала от моих лекций на процедуры, но теперь-то никуда не денешься, будешь слушать мою нудятину! Бред какой-то! Александр Петрович заметил переживания Антона, по-доброму усмехнулся и похлопал нового знакомца по плечу. -Чего ты трясёшься?-удивился он.-Ты ведь ждал этого дня, верно? -Ждал.-подтвердил Петров.-Оттого и волнуюсь. -Молодой человек,-обратилась к Антону дежурная медсестра,-я всё понимаю, только потише, пожалуйста. Ей сейчас волноваться нельзя. -Он будет максимально деликатен.-шутливо убедил её Морозов и одарил насмешливым взглядом голубых глаз. Настроение у Антона тут же стало мечтательно-созерцательным, исчезло недовольство поведением отца и прошедшим школьным днём-пятницей. Вообще, могла бы быть и суббота, но в дело вступил Александр Петрович, который мало того, что хороший инженер, так ещё и выдающийся дипломат, ибо уговорить отца на поездку в Ухту в будний день-это что-то! Морозов за прошедшее время успел побывать у Петровых в гостях, и оставил о себе максимально хорошее впечатление. Мама даже пыталась неумело флиртовать с ним, к недовольству отца, который, видя успех Александра Петровича, стал подумывать о том, чтобы сбрить эту чёртову бороду. Но, Морозов меж делом рассказал о том, что женат, и мамины попытки тут же прекратились. Они втроём очень хорошо ладили, как будто Александр Петрович всегда был членом их семьи, и Антона это невероятно радовало, ведь хорошие отношения между ним и родителями-это как минимум удачная опора для их с Полиной отношений... Ну, с Богом! Сначала, Антон вообще её не обнаружил: перед ним оказались стоящие в два ряда железные по-солдатски застеленные белыми простынями кровати, совершенно одинаковые. Лишь по стоявшему рядом с одной из кроватей столику с книгами и включённому плееру, из которого раздавалась мягкая музыка скрипки, Петров понял, что Полина здесь. Он не решился подойти к ней без предупреждения, хотя его буквально рвало изнутри от накопившихся чувств и невысказанных слов, от любви и нежности, теплившихся в нём ещё с начала января... Сделав несколько осторожных шагов, Антон неловко улыбнулся, словно увидев что-то смешное, и одновременно милое. Её худенькое тело заботливо укутано, повреждённая рука лежит под одеялом, целая лежит вдоль кровати, голова покоится на чистой белой подушке; обрамлённое чёрными волосами детское личико слегка повёрнуто, и заходящее зимнее солнце придаёт ему янтарно-золотистый оттенок-некую видимость здоровья. Сбоку от ветра зашуршала какая-то бумажка. Антон обернулся и увидел Катин рисунок, тщательно кем-то помещённый в рамочку. Он был на столике, и немного закрывал плеер. А прямо на книгах, лежало распечатанное письмо Антона, прямо в конвертике. Интересно, думал он, это она его прочитала только сегодня, прочитала ещё в тот день и просто перечитывает, или вообще пока ещё не ознакомилась с ним? Невольно, он стал в нерешительном ожидании разглядывать спящую Полину, как разглядывают картину в музее. Ведь, честно говоря, несмотря на то, что они уже успели достаточно долгое время быть наедине друг с другом, Антону ещё не представлялось случая увидеть её спящей, разве что тогда, у неё в гостях, но там было темно, и он не мог увидеть её полностью, он лишь гладил её и сгорал, ну а потом... Потом случая разглядеть её вовсе не представлялось, по понятным причинам. Антон знал, что Полина, как и все чувствительные люди, инстинктивно противится настойчивым взглядам, и даже Александр Петрович рассказывал, что она никогда не любила находится к кому-то в притык. Петров, слыша эти слова, усмехался про себя, вспоминая, как она лежала рядом с ним и рассказывала что-то про Ла-Скалу, и про оперу. Оттого, что для Антона, она нарушила свой главный жизненный принцип, он полюбил её ещё больше. И только теперь, когда она, беззащитная, неподвижно лежит с закрытыми глазами, Антон может, испытывая почему-то при этом ощущение, будто делает что-то неподобающее, рассмотреть её вновь, словно он каким-то непостижимым образом забыл её милые сердцу черты, хотя это было совершенно невозможно. Он смотрел на неё, и что удивительно, замечал для себя в ней что-то новое... В угловатых, как бы незавершённых чертах её тонкого лица, удивительным образом сочетается детское с женственным. Губы полураскрыты, как у жаждущей; она дышит тихо и ровно, но даже это ничтожное усилие вздымает холмики её едва наметившейся груди; как бы в изнеможении припало к подушке бескровное лицо в рамке прекрасных переливающихся волос. Антон осторожно подошёл ближе. Тени под глазами, синие жилки на висках, розовато просвечивающие крылья носа выдают, какой тонкой, прозрачной оболочкой защищает её от окружающего мира алебастрово-бледная кожа. Какой впечатлительной должна быть она, думал Антон, если её нервы почти обнажены; как нестерпимо должно страдать это лёгкое, как пушинка, тело, словно созданное для бега, для танца, для увлечённой игры, но беспощадной судьбой прикованное к больничной постели, пусть и на некоторое время. Несчастная! Антон вновь почувствовал, как в нём забил горячий источник, вновь ощутил мучительно опустошающий и в то же время невероятно волнующий прилив любви и сострадания; его пальцы дрожат от желания ласково погладить её щёку, ему захотелось наклониться над спящей и сорвать с её губ улыбку, если она проснётся. Порыв нежности, который неизменно появляется, когда Антон думает о ней и глядит на неё, толкает его ближе к кровати. Только бы не спугнуть этот сон, который уносит её от самой себя, от суровой реальности. Настоящую близость к человеку полнее всего ощущаешь, когда видишь его спящим, когда вместе с ним спят все его страхи и он совершенно забывает о своих переживаниях, а на полуоткрытые губы, словно бабочка на трепещущий лист, опускается мягкая улыбка, совсем не свойственная ему в реальной жизни. Эта мысль, заставила Антона вздрогнуть так сильно, что даже зазвенела пряжка ремня. Конечно, шум был ничтожен, еле слышное бряцание, и всё же оно донеслось к Полине сквозь сон, разорвав его тонкую оболочку. Беспокойно вздохнув, она ещё не открывает глаз, но тело её уже проснулось: разжимаются пальцы свободной руки, сжимаются, будто пробуждаясь, зевают. Потом длинные ресницы приподнимаются, растерянно моргают, а изумрудные глаза с удивлением ощупывают всё вокруг. Вдруг её взор остановился на Антоне и сразу же сделался пристальным; пока это всего лишь зрительный контакт, ещё не включивший определённую мысль. Ещё одно усилие, и вот она уже совсем проснулась и узнала Петрова; кровь пурпурной струёй залила её щёки, разов отхлынув от сердца. Антон весь подался к ней, чтобы услышать её радостный возглас, её нежные фразы, которых он так долго ждал, но вместо этого, ему показалось, будто снежно-белый хрустальный бокал внезапно наполнили густым алым вином. -Как глупо!-воскликнула она, резко сдвинув соболиные брови, и нервным движением натянула на себя сползшее одеяло, точно Антон застал её обнажённой.-Я задремала на минутку.-Петров знал, как понять, когда у Полины начнётся всплеск эмоций-у неё в такой момент слегка раздувались ноздри, будто из них был готов вылететь густой пар. Она смотрела на Антона с вызовом, и он искренне не понимал, чем он так провинился перед ней, что она, всегда прощающая его нелепые выходки, сейчас вдруг не обрадовалась его появлению, а отдалась какой-то смеси гнева и удивления.-Почему ты сразу не разбудил меня? Нехорошо разглядывать спящего, это неприлично! Каждый выглядит смешно, когда спит. Задетый тем, что его бережность вызвала её гнев, Антон попытался отделаться глупой шуткой. -Лучше выглядеть смешно во сне,-ответил он,-чем в жизни. Но она, ухватившись рукой за спинку кровати, смогла усесться повыше, складка между бровями обозначилась ещё резче, вокруг губ уже задрожали зарницы. Петров просто недоумевал: что успело произойти за то время, пока она спала? Она ведь ждала его, он был в этом уверен, даже письмо ему написала, и рисунок стоит на месте, а сейчас... Сейчас создавалось ощущение, что они с Полиной едва знакомы. -Почему ты раньше не пришёл? Удар был нанесён слишком неожиданно, чтобы Антон мог сразу же отразить его. А она продолжала с инквизиторским тоном в голосе, и от этого он становился визгливым и дребезжащим, точно Катя, внезапно начавшая разговаривать как лиса Алиса: -Надо думать, у тебя были особые причины заставить меня понапрасну ждать? В конец растерявшийся Антон пробормотал что-то робкое: -Я... Занят был. А что ей сказать-то? Антону казалось, что неделя-не особо большой срок, да и не может же он постоянно ходить к ней. Школа, уроки, семья, дом, да мало ли ещё что! И Петров, который теперь считал слова "Я люблю тебя до бесконечности" далёким сном, начал рассказывать всё как есть, описывать всю неделю: небольшая драка с Бяшей, четвёрка по математике, контрольная по литере, и прочие школьные вещи. Но на Полину это не произвело ни малейшего впечатления. Она не сводила с Антона взгляда-мрачного, строго, пронизывающего. И чем больше он рассказывал, тем пристальнее и недоверчивее был её взгляд. Антон заметил, как она нетерпеливо постукивала пальцами по одеялу, и почему-то эта деталь вызвала у него сильный дискомфорт... -Довольно!-вдруг громко вскрикнула Полина, прямо как в давнем забытом кошмаре Антона.-Хватит выдумок! Я ими сыта по горло, с утра до ночи, целый день меня кормят ложью: "Как хорошо ты выглядишь, как прекрасно ты сегодня держалась... просто замечательно! Видишь, дело пошло на лад..." С утра до ночи, меня кормят этой ложью, никто не видит, что она мне опротивела! Почему не сказать прямо: "Я целую неделю не хотел идти к тебе, потому что мне было пофиг, я хотел с пацанами пошататься по посёлку"? Неужели я для тебя ничего не значу? Неужели ты думаешь, что я не могу понять, как сложно было разыгрывать передо мной любящего человека изо дня в день? Разыгрывать? Господи, думал Антон, я же спас тебя. Поленька, родная, что же ты говоришь? -Но я не хочу никаких жертв! Не хочу, чтобы любовь для тебя была каким-то долгом! Раз и навсегда, мне не нужно жалости! Она противна мне! В каком-то порыве, она выкинула вперёд свою повреждённую ладонь, и Антон ясно увидел вблизи бинты с кровавыми подтёками, и вздувшиеся сосуды на запястье. -Не так уж я и глупа,-кричала она,-как вы думаете! Я могу выдержать хорошую дозу искренности! Вот, например: два дня назад, ко мне приходила дежурный врач, новенькая, только из института. Она увидела меня и тут же запричитала: "Боже мой, какая жалость! Такая красивая девочка-и калека! Дядя тут же набросился на неё, как тигр, а я обрадовалась, потому что она сказала правду, испугалась по-человечески. Весь день я радовалась, в самом деле, потому что узнала, что на самом деле испытывает человек при моём виде! А ты думаешь, что своими письмами оберегаешь меня, хотя при этом даже не удосужился прийти сюда! Последние слова она выкрикнула, уже не владея собой, лицо её побелело, глаза горели. Потом, напряжение вдруг иссякло, голова бессильно откинулась на спинку кровати, и кровь стала понемногу приливать к губам, всё ещё дрожащим от возмущения. И тут Антон сделал то, чего обычный человек на его месте не сделал бы. Обычный человек тут же начал бы кричать, возмущаться в ответ, натворил бы кучу глупостей. Но Петров не мог так поступить, потому что любил её, а любят душу, а не слова, как говорил Шекспир, а в душе у Полины было совсем другое, отличающееся от того, что она сказала, Антон в это верил. Он наклонился к ней, крепко обнял, насколько мог, погладил по растрёпанным волосам и максимально нежно поцеловал её в лоб. На Полину это подействовало как-то... отрезвляюще, что ли? Она вся будто уменьшилась в размерах, стала маленькой-маленькой, на лицо вернулся лёгкий румянец, и сама она мерно и глубоко задышала, и Антон увидел, что она нисколечко не изменилась, что это та же любящая его Полина, просто... -Антоша...-тихо сказала она, не дав Петрову додумать.-Милый, любимый...-добавила, будто перечисляя в уме.-Что я наговорила... Она начала хныкать, и Антон догадался, что скоро она попросту заплачет. Он обнял её ещё сильнее, а она продолжала бормотать: -Прости меня, Антоша, я в последнее время говорю очень много всего плохого... Я так ждала тебя, родной мой, так ждала... И ты пришёл. -Ну а куда я, с подводной лодки?-смеясь, пошутил Антон. -Мне здесь так грустно бывает, так одиноко... Только скрипка и помогает.-она кивнула головой в сторону плеера.-Ты сам его нарисовал? Антон понял, что она имеет ввиду рисунок, и тут же вспомнил Катю, которая попросила отдать его Полине и выдать за собственное произведение. Но он ведь не может её обмануть... Её просто нельзя обмануть. И поэтому, он обошёлся уклончивым ответом: -Почти-кое-кто помог. -Он очень красивый. А письмо... Я прочитала его, правда. И весь день потом как в тумане был... Только о тебе и думала, Антоша... -А я всегда о тебе думаю.-как ни в чём не бывало ответил Петров. К его радости, от прежней истерики не осталось ни следа, к Полине возвращалось хорошее расположение духа. Неожиданно для него, Морозова сама потянулась к нему, и мягко поцеловала в губы, и вновь для Антона это было сладостным обмороком. Вдруг, она как-то быстро отстранилась от Петрова, и неловко спросила: -Ты же не обижаешься на меня? -Да нет... А за что обижаться-то?-с деланым недоумением поинтересовался Антон, хотя по сути, обижаться было за что. -А...-Полина опустила глаза и начала пальцем завивать локон.-Ты ведь любишь меня? Правда? -Правда.-честно ответил Антон. -И я тебя... Едва установившуюся тёплую атмосферу, нарушил скрипучий звук открывающейся двери. Петров увидел стоящую на пороге высокую худую фигуру Александра Петровича.